Книга Саломея, страница 100 – Елена Ермолович

— Вот ещё, у меня ружьё есть, — фыркнул Сумасвод.

Доктор Ван Геделе с любопытством посмотрел на этого инсургента.

Он уложил дочку спать, заглянул к соседу — выпить, развеяться — и поначалу даже обрадовался, найдя в гостях Сумасвода. Малый этот показался доктору забавным. Но Сумасвод принялся одну за другой метать, как из печи, крамольные речи — и одна другой опасней. Вот, жидовствующие эти… А до того было — про братьев Бирон и про крепость, превращённую ими в охотничьи угодья.

— Мы с ребятишками у себя в полку порешили, — Сумасвод перекинулся, как дурное пламя, уже на следующую рискованную тему, — если наш министр пойдет на оверкиль — мы с ним.

— Ваш — это который министр? — уточнил Ван Геделе.

Ему бы очень хотелось, чтобы «нашим» оказался миллионщик и необъятный толстяк Черкасский, но нет.

— Волынский Артемий Петрович. Огонь министр, из прежних петровских адъютантов.

— Ты его хвалишь сейчас или ругаешь? — опять уточнил Ван Геделе. Всё-таки петровские адъютанты, хоть и много чиновников из них выросло, были понятие неоднозначное, как-никак царские миньоны…

— Зело хвалю! — как отрезал Сумасвод. — Боевой офицер наш Артемий Петрович, и подвигами прославлен. Сидел в Стамбуле, в подземелье Семибашенного замка — сам, добровольно, разделил узилище сие со своим тогдашним патроном, послом Шафировым.

— Если он такой верный, с чего ты взял, что он нынешнему патрону вдруг изменит? — спросил ехидно Аксёль. — Может, тоже на плаху за ним побежит.

— Не за чем там бежать, — презрительно фыркнул Сумасвод. — Нынешний его патрон штатский шпак и пшют. В армии ни дня не служил, оттого что породой не вышел, он байстрюк курляндский. Он верности не стоит, тут другой коленкор. Министр курляндца скоро заборет и потом на царевне Елисавет женится. Он вдовец, она девица. И заживём…

— А царица? — удивился доктор.

Сумасвод и даже Аксёль поглядели на него, как на дурака.

— Давеча зарево над Невою стояло, — наперебой заговорили они оба. — К новой государыне, к скорой перемене власти.

«Вот дурни пьяные! — подумал доктор. — Сами же смотрели со стены, как над катком фейерверки горели. А прошло три дня, и уверовали».

Ван Геделе казалось удивительным, что Аксёль не одёргивает нетрезвого Сумасвода и даже потворствует его разглагольствованиям. Неужели собрался донести?

За стеной очередной час проскрипели часы, и гвардеец засобирался в казарму. Аксёль проводил его до крыльца, вернулся, разлил по чашкам остатки вина. Доктор стоял у окна, смотрел, как в доме напротив прыгают в медово-жёлтых окошках балерины. Всё пытался разглядеть, которая же из них Дуся Крысина.

— Ты думаешь, я донесу на него? — спросил Аксёль почти сердито.

— Боюсь угадывать.

— А я ему сочувствую. Ведь если решатся они — брошу кнут и с ними пойду, — сознался вдруг Аксёль, с усилием, словно переступив внутри себя некий порог.

— А если вдруг привезут их к нам? — спросил тогда доктор.

— Скажусь больным. Пусть Тороватый отдувается.

— Жестоко, — усмехнулся Ван Геделе. Ваня Тороватый был катов новый помощник, дохляк и бездарный растяпа, вечно вырывал пытаемым плечо из сустава — так, что не вправить. Аксёль сам частенько на него жаловался.

Аксёль помолчал. Он поднялся со стула и стал у окна рядом с Ван Геделе.

— Знаешь, доктор, я ведь студентом был раньше. В Альбертине учился, в славном городе Кёнигсберге. Папенька мой был небогат, но курс кое-как оплатил. Смешной я был тогда. Лопоухий, как все недоросли дворянские. И сел играть как-то раз с одним, с вольным слушателем. Ты сам учился, тебе объяснять не надо, что это за звери — вольные слушатели. Студент, да не совсем.