Книга Саломея, страница 135 – Елена Ермолович

И приоткрыл створку, ровно настолько, чтобы пройти человеку.

Оса лежала в кресле и ногами — на двух приставленных стульях. Аделина держала её за руку. И вокруг на полу стояли какие-то тазы, и кувшины, и бутыли с водой. Девочка была серого цвета, словно художник нарисовал на её лице глубокие тени и мертвенно выбелил лоб и кончик носа.

«Маска барона Самди» — так называл цвет лица у отравленных тофаной один кенигсбергский алхимик.

— Отпусти её руку, — машинально приказал Аделине доктор.

Не хватало ещё одного трупа. Отравленный тофаной становится сам ядовит, и поры его, и кожа.

— Не нужно, Ади, не отпускай. Кожа пропитывается ядом через шесть часов, а шести часов ещё не прошло. И не пройдёт, мы успеем раньше.

Ван Геделе оглянулся и увидел Рене Лёвенвольда, возле ажурного столика, и на столике стояли рядами пузырьки и баночки тёмного стекла. И раскрытый кожаный саквояж, докторский, дорогой, столь знакомый Якову Ван Геделе. Саквояж господина Рьен. Лёвенвольд был, как всегда, в золоте, в серьгах, накрашен и в руках, в полированных коготках, перекатывал медицинский стилет, словно играя.

— Ты же можешь делать инъекции при помощи этой штуковины? — спросил Лёвенвольд с обычной ленивой негой в голосе. — Я сам, признаться, не умею. Ты же не разочаруешь нас?

Ван Геделе смотрел на саквояж, на стеклянные пузырьки, опоясанные, как шарфами, длинными тканевыми лентами.

— Я справлюсь, — сказал он. — А где Климт?

— Климт? Я не звал его, — удивился Лёвенвольд.

— Это его саквояж.

— Это мой саквояж, у Климта точно такой же, — возразил Лёвенвольд. — Поторопись, доктор. Не трать время.

Он протянул Ван Геделе медицинский стилет, стальной, с острым хищным клювом.

— Что в нём? — спросил Ван Геделе.

— Митридат, противоядие от тофаны… — Лёвенвольд сердито сморщился — дурак доктор, не понимает простейших вещей. — Погоди, я отыщу для тебя скальпель, разрезать кожу. Но ассистировать не проси — я боюсь крови.

— Как же тогда вы режете трупы, господин Рьен? — тишайше спросил Ван Геделе.

Лёвенвольд рассмеялся:

— Покойники не кровоточат. Но тоже без всякого удовольствия, поверь, мой Яси.

— Вы станете меня резать? — из кресел спросила Оса.

Голос её еле бился, как муха меж зимних рам.

— Отвернись и не гляди, — посоветовал Лёвенвольд, — гляди в сторону. Если хочешь жить, вполне можно вытерпеть. Вот потом, когда противоядие войдёт в кровь, тогда и будут тебе семь кругов ада. Впрочем, может, и нет, с каждым годом они выходят у меня всё легче и легче. А дети всё переносят легче. Ну же, Яси, чего ты стоишь? Начинай.

Внутривенные уколы — дело противное, кровавое и муторное. Одно дело пускать кровь, и совсем другое — в разрезанную вену вложить стилет и ввести лекарство. Тем более ребёнку. Но Яков Ван Геделе умел. У него была подобная практика в Варшаве, и доктор вспомнил со злой иронией, как в письмах он когда-то наивно хвастал патрону о своих успехах.

Яков объяснил Аделине, что следует делать (на Лёвенвольда надежды не было), велел ей быть рядом, с бинтом наготове — быстро перетянуть рану. Взял белую Осину руку, поднял рукав.

— Не гляди!

И сделал надрез.

Лёвенвольд всё это время стоял, отвернувшись к окну. В стрельчатом проёме видно было, как садовник на улице перепелёнывает топиары, и обер-гофмаршала это зрелище, кажется, занимало чрезвычайно. Чёрный садовник обтанцовывал белые мумии и обнимал их, протягивая верёвки и завязывая узлы.