Онлайн книга «Саломея»
|
Рене прочитал своё рондо, явно кокетничая, явно красуясь, явно ожидая столь же эффектного ответа. Но Остерман сказал лишь: — Он ещё не умер, Рене. Клуб лекарей собрался на этот раз в анатомическом театре, и бокалы звенели почти над раскрытой грудной клеткой очередного бедняги — пока того не утащили в морг студенты. Климта и Ван Геделе на собрании ждали с нетерпением, особенно Ван Геделе. Новинка-Леталь оказался забавным рассказчиком, ведь всем лекарям было интересно, каковы же высочайшие пациенты становятся потом. В крепости, по ту сторону Леты. Как переносят холод камеры, допросы с пристрастием, регламентированные удары кнута? Каковы они делаются, те господа, что только что были напыщенны и надменны, и глядели на беднягу-хирурга, как на прах под своими ногами? — Он держится достойно, — рассказывал доктор Ван Геделе про павшего регента. Впрочем, так же, «держится достойно», говорил он и о предшественниках регента в крепости, о кабинет-министре Волынском и об архитекторе, полковнике Еропкине. Доктору не нравилось злорадствовать, он старался очерчивать страдания павших персон как можно более скупо и лаконично. Даже если те валялись в ногах и плакали — стоило ли позорить их и более, мёртвых или же — практически мёртвых, приговорённых к смерти? — И здорово ему досталось? — тут же спросил лейб-медик Фишер с живейшим интересом. Старый чёрт предчувствовал, что вместе с бироновской партией наконец-то отправится в отставку и он сам, и всё же радовался страданиям прежнего своего тирана. Все помнили, как герцог год назад после очередного идиотического рецепта (сушёные червяки, пиявки, навозная припарка) палкой гнал лейб-медика по залитой грибным дождичком петергофской аллее. И вот теперь к извергу пришло воздаяние… — Я бы не сказал, что его так уж треплют, — ответил Ван Геделе. — Инквизиция опасается претензий от французской стороны от дядюшки маршала. И кнутов регенту достаётся ровно столько, чтобы зажило до казни. И он имел бы красивый вид в гробу. Фишер сладко, долго рассмеялся, и коллеги за его спиной подобострастно подхватили. И только Климт поморщился от остроты, как от боли в зубе, и отошёл. Лакей принялся разливать вино, и Ван Геделе оставил галдящую компанию, чтобы подойти к другу. — Ты сердишься, что я так говорю про герцога? Тебе жаль стало его? — Друг дома нашего столько лет, конечно же, жаль, — отвечал Климт. — Для меня все они прежде всего люди. Бездарные, жестокие, но создания божьи. — Хозяин твой любит его, — припомнил Ван Геделе, сдержав усмешку. — Как думаешь, мог бы он спасти герцога? Он нынче в фаворе у правительницы, не последняя фигура на поле. Аннушка Леопольдовна, марионетка-принцесса фельдмаршала Мюниха, взлетевшая после переворота, и в самом деле симпатизировала обер-гофмаршалу. Ей явно нравились холёные, в возрасте, красавцы — граф Лёвенвольд, граф Линар. — Мой хозяин фигура невесомая, — со вздохом отмахнулся Климт. — Ему самому бы сейчас не пропасть. Он ведь под следствием. Остермана и Лёвенвольда новые победители одновременно и ласкали, и терзали. Им прощали долги, дарили преференции. И обоих дёргали на допросы, обвиняя в симпатиях к павшему регенту. — Давеча, уж под утро, я увидал в окно, как подъехала карета, чёрная, и к нашему дому, — прошептал Климт одними губами, чтоб не подслушали доктора. — И мой, во всём своём придворном павлиньем, в шубе, в золоте, вышел из этой кареты, как принц — гвардеец даже подал ему руку. Он из этой смертной кареты сходил — величаво, как солнце, как Руа Солей, и даже имел мужество улыбнуться и помахать им на прощание. Я понял, что увозили-то его ночью, от двора, и сейчас возвращают. Я поймал его на лестнице, и, клянусь, как только карета отъехала прочь, он просто упал мне на руки. Мне и дворецкому. Я пытался узнать потом, где был он и с кем говорил, но такой разве скажет… |