Книга Саломея, страница 186 – Елена Ермолович

— Берегитесь, эти слова одинаковы на всех языках, — напомнила Лисавет. — Вас могут и понять.

— Главное, чтобы вы поняли, ваше высочество, — вступил вкрадчивый Арайя.

Они разгадали тайну и уже заранее были оба — ее.

— Неужели ваш патрон уже очаровал и правительницу? — не стерпела Лисавет, спросила, с трудом подбирая итальянские, краденые из арий, слова.

— Двадцать тысяч карточных долгов, — завистливый шелест, — погашены правительницей из казны, высочайшим повелением. О, патрон знает свое дело, он никогда не выпускает нитей из рук. Перемена власти, но никогда — перемена участи. Ведь за нелюбимых не отдают из казны подобные долги, правда, ваше высочество?

— Правда, милый синьор Арайя.

Но я не стану, Рене Лёвенвольд. Но-но-но, как говорит синьор Даль Ольо. Я не стану твоей очередной квинни, игрушкой, куклой, марионеткой. Недолго же плакал ты по бедному Эрику, легко же отпустил недавно любимого в его бездонные Сибири, в долгий его истребительный путь…

Но-но-но, Рене. Я — не стану.

Лисавет простилась с обоими маэстро. Ей предстояло вернуться домой, в суматошный нелепый дворец, и встретить самую трудную свою ночь. Войти с факелом в казармы — так дрессировщик входит к хищникам в клетку — и позвать их за собою, и удержать потом в руках. Последнее — самое трудное.

…Вы помните, чья я дочь?

Видит бог, как ей тогда было страшно. Еще в коридорах Летнего страшно, когда итальянцы вдруг хором прошипели: «Тайна…» Но келья и прялка были — еще страшнее, потому что это было бы — небытие. Та другая сторона Стикса, где Сибири и все истребительные дороги.

Длинная деревянная лестница, крашенная белой краской, спускается к самой воде. Пастор идёт по лестнице медленно, боится то ли споткнуться, то ли спугнуть добычу.

Ссыльный сидит на самых последних ступенях, в окружении двух хитроумных голландских удилищ. Чуть поодаль отставлено серебристое ведёрко, в котором пока никого. Пастору с верхних ступеней это видно отлично. Поплавки подрагивают среди осоки — увы, всё не уходя и не уходя под воду, и рыболов не сводит с них глаз, как будто доски не скрипят опасно за его спиною, и никто не подкрадывается с душеспасительной проповедью. Ссыльный зовётся — господин Биринг, и больше никак, такое уж имя выдумали для него его петербургские тюремщики. Впрочем, пастор обращается к нему — «сын мой», как и прежде, и оттого никогда не путается в его именах — прошлых, позапрошлых, настоящих.

— И снова приветствую вас, сын мой, — со сладостным предвкушением начинает пастор, — Утреннюю беседу прервал ваш внезапно случившийся сон…

— Жаль, что внезапный сон неуместен на рыбалке! — Он не поворачивается, не смотрит, он не сводит глаз со своих поплавков. — Ты можешь продолжать свою речь, падре. Мне никуда не деться от тебя — с этой лестницы. Я уснул, когда речь велась о гордыне и о наказании за гордыню, и о стяжательстве, и о чём-то таком еще. Валяй же дальше, отец мой.

— Гордыня, стяжательство, властолюбие, — перечисляет с удовольствием пастор, — коими камнями и вымощена дорога, что привела вас на сии ступени.

— Напоминаю, падре — эти ступени выстроены по моему распоряжению, год назад здесь валялись три камня и торчали два пня… — Пастор не видит его лица, но в голосе слышит улыбку. — Твоя образная речь страдает от недостаточно продуманных сравнений.