Онлайн книга «Саломея»
|
— Как архитектор я утешу тебя, — отвечал ему собеседник, он сидел, закинув ногу на ногу, к портьере спиной, и Оса видела лишь, как покачивается в воздухе туфля, — Чёрные колонны генерала Густава — образец безвкусного уродства. А дерево или камень — так материал не показатель роскоши, брат Волынский. Анненхоф и здешний Летний деревянные, а оба они несомненно хороши. И у тебя язык не повернётся обругать лёвольдовский дом, что на Мойке — а он ведь тоже деревянный. Но — стиль, стиль!.. И дьявол Растрелли… Оса подумала, что приключение приключением, а вот сейчас Аделина соскучится и пойдёт её искать — и найдёт, за шторой со шпионом. И будет ой как стыдно!.. По счастью, дворецкий процокотал по коридору — туда, оттуда — и возгласил: — Сани поданы, ваша милость! Прошу! Господа поднялись из кресел, и тот, завистливый, сказал: — Поедем, поглядим на ледяную игрушку, брат Еропкин. Оценишь, много ли наврали в сравнении с твоим чертежом. Вчера Крафт отчитался по фигурам, сегодня твой черёд. Базилька, подавай шубы! Все трое ушли — два больших впереди, дворецкий следом, как собачка. Оса встала с корточек и повернулась к карле: — Будь добр, набери для нас воды. Для нас — это для художниц. Карла тоже поднялся, подкрутил весёлые усики и покладисто принял ведёрко. — Как скажешь, милая. Подам воду к вам, в художничью. Со всем моим почтением. Может, и напрасно Оса считала карликов вредными и злыми… — Про то, что видала — молчи, или голову оторву! — прошипел быстро карла, оскалил напоследок острые жёлтые зубки и с ведром убежал. Нет, не напрасно Оса так считала — всё-таки вредные они и злые. Правда, воду он принёс, очень скоро, втащил ведро за дверь и поставил с почтительным поклоном. Чувствительный бироновский пастор — фамилия его была Фриц — сперва, в карете, всё жаловался доктору. — Я почти каждый вечер выслушиваю исповеди моих высочайших греховодников, — говорил он, стирая платком отчаянные слёзы, — а на другой день приходится наблюдать, уже в крепости, плоды высочайших злодеяний. Исповедовать уже тех, кого обрёк мой патрон, протягивать крест для последнего поцелуя. — Не всех, — поправил педантичный доктор, — только лютеран. То есть от жертв примерно половину. Если не меньше. — Ах, да! Но это всё равно такое бремя, такое бремя!.. И я обречён влачить и влачить… То есть Фриц вовсе не жалел герцогских жертв, но весьма настаивал, чтобы пожалели его самого. Доктор, когда это понял, утратил к пастору-плаксе всё наметившееся было сочувствие. Впрочем, они заехали в пасторский дом, уютный и нарядный, пастор мгновенно переоделся в мирское и с этой переменой как будто и утратил всю свою печаль. Словно лососинный кафтан и лиловые панталоны чудесным образом прибавили падре оптимизма. И в игорный притон он входил, уже пританцовывая на балетных мысках, мерцая улыбкой из-под чёрной полумаски — амур, зефир. Так яблоко перекатывается в ладони, прежде чем от него откусят… Доктор Ван Геделе пренебрёг полумаской. Он так долго не был в России и уезжал-то не из Петербурга, из Москвы, — кто мог его здесь узнать? А узнают — и пусть… Он, как только представилась возможность, отсел за стол подальше от пастора — отчего-то расхотелось продолжать с ним знакомство — и принялся играть. В подобных притонах доктор бывал и в Москве — вернее всего, такие заведения переезжали следом за двором. Всё здесь было роскошное, но словно сшито на живую нитку — чтобы, если понадобится, сразу разобрать и унести. Розы в букетах — бумажные, фрукты в вазах — восковые, и многие со следами зубов. Но свечи в притоне были ярки, и бархат плотный, и девки красивые, и публика, в чёрных носатых масках — явно многие только что от двора. Доктор разглядел за соседним столом двух прежних, с Москвы, знакомых. Правда, пожелают ли они продолжать знакомство и в Петербурге? |