Онлайн книга «Саломея»
|
Хрущов легко сбежал по лесенке вниз, с берега на невский лёд, и изнизу любезно подал доктору руку — у того на скользких ступенях разъехались ноги. Дорогие варшавские подмётки не больно-то годились для русской зимы. — Так ещё с «Бедности». «Бедность» была — московская каторжная тюрьма. Асессор понимающе, уважительно крякнул. На реке был расчищен каток, и по льду катились уже первые отважные и легкомысленные счастливцы. Вокруг катка стояли трибуны и арки из папье-маше и толпились гвардейцы — каток был, по всему судя, не для всех, а придворный. Вот карлики в петушиных платьях высыпали на лёд и тут же картинно повалились друг на друга, словно костяшки домино — готовилось шутейное представление. Позади катка сверкала и вовсе невиданная штука — высочайшие фигуры изо льда, и вроде бы даже дом ледяной, но только без крыши. — Что это? — спросил доктор у Хрущова, невозмутимо трусившего к крепости по протоптанной в снегу тропинке. — Неужто замок ледяной? — Дворец изо льда, проект архитектора Еропкина, — равнодушно пробубнил асессор, — по оригинальной затее князя Татищева и князя Волынского. Инженер — Георгиус Крафт, академик. Публично ругать и смеяться не советую. Двух ругателей сей дуры ледяной вчера пытали у нас на дыбе. Доктор не понял, за что вдруг можно ругать, или невзлюбить столь забавный ледяной дом, и вслух удивился. Хрущов оглянулся, придерживая на ветру шапку: — Странное… людям свойственно всё непонятное хулить и ненавидеть. Доктор поглядел на радугой горящий, как самоцвет, дворец — несомненно красивый. Солнце било в полированные грани, и яркие лучи ходуном ходили над домом ледяным — словно зарево. — Поспешим в наш собственный замок! — поторопил провожатый. Впереди вставал зловеще Заячий остров, и шпиль Петропавловский тоже играл в лучах, как наточенная шпага злодея-бретёра. Доктор Ван Геделе запомнил московскую «Бедность» — угрюмую, пустынную. В «Бедности» ему всё мерещились отрубленные головы на острых кольях ограды, словно в ведьмином замке. А эта тюрьма, Петропавловская, оставляла впечатление то ли курятника, то ли постоялого двора. Сразу за воротами разгружали подводу с дровами, во взрытом снегу обильно рассыпаны были конские яблоки, пахло луковой похлёбкой, хаотически бегали собаки и куры, и гвардейцы, обнявшись, гортанно гоготали на крыльце. Вся внешняя суровая строгость зловещего здания разом стёрлась, как меловые пометы с катрана. Какое уж тут злодейское обаяние, когда баба, переваливаясь, бежит через двор с ведром дымящегося арестантского варева, и две собаки спешат за нею следом, подобострастно повизгивая? — Привет, Мирошечка! — окликнул Хрущов одного из хохотунов-гвардейцев. — Как там ребятки мои, по домам давно? — Какое!.. — тягуче отозвался красавчик-гвардеец. Был он черноглаз и как-то особенно ярко смугл, под белейшим париком и снегом припорошенной шляпой, и слово «какое» произнёс с греческим гортанным «э» на конце — «какоэ». — Здесь ребятишки твои, на стене сидять, песни спевають. Доктор невольно представил себе ребятишек, сидящих на отвесной стене, как мухи. — Вот и славно, — обрадовался Хрущов. Он приобнял доктора, увлекая его за собой в обитую железом дверку узилища. — Успеете, значит, познакомиться. Но сперва — поторгуемся, мемории зачтём. Может, вам ещё и не глянется у нас. |