Книга Саломея, страница 83 – Елена Ермолович

Цандер несколько смутился от такого комплимента и всё пытался припомнить, где же в кунсткамере задняя дверь, в которую можно войти незаметно.

— Я несказанно рад, что слухи о вашей московской смерти оказались преувеличены.

Лейб-медик Фишер принял доктора Ван Геделе сразу, ни минуты не промурыжив в приёмной. Обнял, расцеловал, к сердцу прижал, и сейчас вот — посылал к чёрту.

— Я председатель клуба лекарей, но я никак своей единоличной волей не могу принять вас в клуб. Коллеги проголосуют против, — говорил Фишер мягко, извиняясь. — Ваше нынешнее место службы… Вы ведь Леталь, доктор Смерть. Вы даже не пренебрегли клятвой Гиппократа, но жестоко её презрели. Вы закрываете глаза казнённым, вы дёргаете висельников за ноги. Ваш предшественник Фалькенштедт ездил в Новгород, присутствовал на знаменитой казни Долгоруких. И помогал профосу…

— А я слыхал, что он привёз приговорённым опий, — полушёпотом возразил Ван Геделе, — по тайному поручению одной высокой персоны.

О долгоруковской казни доктору тоже в своё время писал Лёвенвольд — и вдруг ведь пригодилось, как шпаргалка на экзамене.

— А вы, мой друг, третьего дня привезли в крепость, для папа нуар, эликсир правды, — елейнейше напомнил Фишер. — Не опий, а именно подспорье для допроса.

— А вы с каких пор жалеете здешних рабовладельцев? — расхохотался Ван Геделе. — Помнится, в Москве вы первый клеймили их за неправедно нажитые богатства. И теперь вы жалеете, что в крепости их грабят? У османлисов есть неплохая поговорка: «Пусть неверный проучит безбожника». Вреда здоровью я не причинял, а кто там кого обобрал — пусть людоеды и продавцы людей разбираются друг с другом сами.

— У османлисов ещё пишут на могилах: «Сегодня ты, а завтра я», — грустно проговорил Фишер. — За десять лет я сам успел сделаться рабовладельцем, у меня в собственности две деревни. Я так давно служу русским государям — уже трое из них умерли на этих вот руках… Мне больно слушать вас, молодой мой друг, вы как благородный разбойник из той поэмы, что жгли недавно на площади, и вместе с пиитой…

Лейб-медик горько усмехнулся — будто и сам жалел, что не устоял и замарался о русское крепостное право. Ван Геделе внимательно к нему приглядывался — да, глаза старика светились в определенном ракурсе отражённым вишнёвым красным, но древняя саранча давно утратила прежнюю лёгкость, разменяв её на осторожную неспешность ревматика. И руки Фишера — те самые, на которых умерли три русских государя — скрючило хирагрой. Или же дед гениальный актёр?

— Вас бы выручила рекомендация от одного из коллег, — кощейная физиономия Фишера озарилась улыбкой. — Хотя бы от одного. Тогда считайте, что членство в клубе у вас в кармане. Я лично поручусь за вас, а двоих уже довольно…

— Я добуду рекомендацию, — пообещал Ван Геделе, и тут же подумал: «У кого же?»

— Как поживает ваша дочурка? — вдруг спросил лейб-медик, и лицо его сложилось во множество умильных морщин — как высморканный платок.

— Вашими молитвами, — ответил Ван Геделе и прибавил с самой змеиной улыбкой. — Помнится, мы с вами вместе принимали её у матери. Ноябрь тридцатого года, погодка стояла аховая, в том зале всё дуло по ногам. Я так боялся, что застудятся и мать, и дитя. Но обошлось, обе живы и в здравии.