Книга Саломея, страница 88 – Елена Ермолович

Кейтель помог гостю завернуться в шубу и даже проводил до крыльца. Заметно было, что доктор Ван Геделе будит в дворецком то ли ностальгические, то ли дружеские чувства.

— А Климт ваш дома? — как бы невзначай поинтересовался доктор о своём сопернике.

— Нет, ушёл, — отвечал Кейтель, одновременно жестами показывая Збышке, как половчее подвести среди сугробов возок к крыльцу.

— В крепость отправился? — наудачу спросил Ван Геделе. Тот тёмный пузырёк с бело-зелёной лентой, противоядие обоих алхимиков, всё не шёл у него из головы.

— Нет, что ему там делать? — поморщился Кейтель. — Он у аптекаря.

— А-а… А давно он у вас служит?

— С тридцать четвёртого.

«Ого! — подумал Ван Геделе. — Лёвенвольд не писал мне об этом. Он-то заманивал меня в Петербург, к себе в хирурги, и словом не обмолвился, что место его хирурга давно уже занято».

— С тридцать четвёртого… — повторил он за Кейтелем. — В тот год, помнится, умер ваш старший, Карл Густав, обер-шталмейстер. Хозяин твой, наверное, здорово горевал? Он ведь любил брата.

— Хозяин мой тогда едва сам не помер, — ответил дворецкий быстро и отчего-то сердито, — доктор Климт как раз выхаживал его, сидел с ним неотлучно почти что месяц.

— От горя едва не помер? — переспросил Ван Геделе.

Румяная физиономия Кейтеля потемнела, кажется, от злости, даже все три подбородка затряслись.

— Знаете, Яков Фёдорович, — сказал он в сердцах, — на этих вот руках скончалось уже трое Лёвенвольдов…

Кейтель экстатически воздел к небу пухлые в кружевных рукавчиках руки, и Яков припомнил невольно хирагрические когти лейб-медика Фишера, в которых тоже угасло — целых три русских царя.

— Я плакал по каждому из господ Лёвенвольдов, как по собственным родственникам, — продолжил Кейтель зло и печально, — но по господину Карлу Густаву я не плакал, и не стану, и вам не советую. Он был дурной человек. Знал, что умирает, что обречён, но пожелал и брата утащить за собою…

— Тоже отравил? — любопытно уточнил доктор. — Заставил выпить яду или же потихонечку подсыпал?

Болтун Кейтель опомнился, понял, что увлёкся, заболтался, и ответил смущённо:

— Уж не знаю, что там точно между ними было, но после отъезда господина Карла Густава хозяин вдруг сделался болен. И если бы не доктор Климт, то, наверное, отдал бы богу душу. Ваш коллега месяц выхаживал его, как ребёнка. А господин Карл Густав умер через месяц в своём поместье, и хозяин, святая душа, ещё больной, слабый, сорвался к нему на похороны — так любил. Своего почти что убийцу!

Кейтель сердито фыркнул.

— А ты, Кейтель, служил им всем, а любишь только одного, — догадался Ван Геделе, — только младшего. Он, наверное, уже как сынишка тебе?

— Вольно вам выдумывать! — опять рассердился дворецкий и жестом пригласил: — Карета ваша подана, в добрый путь!

Доктор забрался в карету, помахал из окошка Кейтелю — и тот помахал в ответ.

«Для чего он вдруг так разболтался? — подумал Яков. — Нарочно или попросту такой дурачок?»

Оса, как всегда на подобных прогулках, выпросила у папеньки всё, что только возможно. Леденец на палке, крендель и страшненькую картинку со змеем. А ещё художница… Обе они, и Оса, и мамзель Ксавье, были на прогулке в девчоночьем, и это нарядное девчоночье — видно было, что обеим непривычно и неудобно. Аделина осторожно переступала по снегу, в пушистой шапочке, в короткой шубке, придерживая тяжёлую юбку, она явно подзабыла, как ходить, чтобы не наступать на подол.