Книга Ртуть и золото, страница 35 – Елена Ермолович

— Произносить слова следует внятно и четко, и в то же время так тихо, чтобы собеседник невольно вслушивался в них, ловил их – словно капли дождя в пустыне.

— Мне больно! – Нати ударила его пальцами по губам, и на костяшках осталось золото его помады.

— Воин должен быть внимателен в подборе слов и никогда не говорить: «Я боюсь» или «Как больно!» Таких слов нельзя произносить ни в дружеской беседе, ни даже во сне, – отвечал он с лукавой улыбкой. – А что, тебе очень больно?

Нати пожала плечами.

Лекарь вышел из-за ширмы, вытирая руки:

— Вам очень повезло, мадам. Все вышло полностью – от меня не требуется более ничего, разве что дать вам перед сном лауданум. Но с этим справится и мой почтеннейший патрон, он может и осмотреть вашу светлость, если вам то понадобится…

— Ступай уже! – «почтеннейший патрон» нетерпеливым жестом отослал лекаря прочь. – Я уверен, ты сам найдешь дорогу.

— А как же… – Смерть поклонился – с издевательским раболепием – и мгновенно пропал за дверью.

— Тебе очень больно? – повторил Рене. Он сбросил туфли и забрался повыше в подушки.

— Нет же, – Нати протянула ему и вторую руку. – Здесь тоже, смотри, – и он поцеловал – и эти порезы, и она произнесла – внятно и тихо, как он только что учил: – Все равно ребенок был – не твой.

— Ты же знаешь, мне это безразлично.

— Все говорят, что ты женишься…

— Нет, Нати, я не женюсь, – он отнял от губ ее руку и переплел ее пальцы со своими – сверкнул кровавый фамильный перстень. – Довольно мне продавать себя или позволять себя покупать. В меня достаточно играли – пора уже и учиться играть самому. И толстая дура Барбар уж точно не будет в меня играть, и толстая дура Анхен…

Нати успела ладошкой зажать ему рот. Потому что шпионы – они сейчас везде, и за печкой, и за портьерой. Он прикусил ее ладонь изнутри – острыми, как у котенка, зубами. И смотрел на нее исподлобья – золотая, кружевная, неверная, невесомая, бездушная игрушка. И глаза его были – темный янтарь, девический акварельный этюд, трагические, заплаканные – но все будто бы понарошку…

— Подельщица, – сердито сказала Нати, с простецким кукуйским выговором. – Так у нас в Охотске говорили. Про то – что я для тебя. На эшафот за тобой готовая…

— Галатея, – он не возразил ей, скорее дополнил. – Дура каменная, превращенная мастером в прекрасное изваяние. Творение совершенное, создание, креатура, марионетка. Безмозглая статуя, в которую один влюбленный в нее дурак вложил свою душу.

— Но у тебя ведь нет души, Рене?

В мае месяце счастливо миновала коронация императрикс, подарив госпиталю, вопреки ожиданиям профессора Бидлоу, всего лишь двадцать новых пациентов с ножевыми ранениями и двадцать пять – с тяжелейшим алкогольным отравлением. Наверное, так знаменовалось начало эпохи стабильности и порядка. Весна, спорая и дружная, наконец-то нагрянула – с теплым солнышком и набухшими зелеными почками (а в госпиталь привела еще пятерых пациентов – с сезонным обострением душевной болезни).

Пошли весенние охоты, императорский двор засобирался в Измайлово – в охотничью летнюю резиденцию, дворец и одновременно обширнейший ягд-гартен, отстроенный во всей красе еще юным царем Петрушей. Предсказание сбылось – великолепный ландрат Левенвольд не уехал в свою Лифляндию, остался при дворе. Ему пожалован был чин генерал-полковника и дано высочайшее поручение организовать в Измайлове одноименный гвардейский полк, для охраны императорской особы.