Книга Ртуть и золото, страница 56 – Елена Ермолович

— Сдался же я ему… – подивился Яков. – И как только ты так вовремя ко мне подоспел – еще чуть-чуть, и утоп бы.

— Я ждал тебя, – признался Трисмегист. – Виконт сказал, где тебя ловить, он ведал, что ты к графу на рандеву собрался.

— Я сам же ему и нахвастал…

— А теперь я тебе похвастаю, – Трисмегист поднялся по кирпичной лесенке, и пламя свечи пляшущим кругом озарило дубовую дверь. Ивашка открыл дверь ключом, дернул за кольцо. – Входи, гостем будешь.

Яков поднялся по лесенке, шагнул за дверь – и оказался в крошечной подземной часовне, освещенной пока что единственной Трисмегистовой свечой. Ивашка тем временем затеплил еще несколько свечек – озарились невысокие своды из белого, старинного камня, витые облупленные колонны и темный, воском залитый аналой. На аналое стояла виденная уже прежде доктором икона с черной печальной мадонной, и под иконой – серебристый квадратный ящик с прорезью в крышке, как для писем.

— Матушка Елена? – вспомнил Яков имя прекрасной страдалицы.

— Споручница грешных, – прибавил Трисмегист, – исполнительница всех желаний. Ты не представляешь, сколько дураки московские денег жертвуют, чтобы их желания исполнились.

— И она исполняет? – усомнился практичный Яков.

— Не поверишь – исполняет, – усмехнулся Трисмегист, терзая пятерней свои редкие белые волосы. – Один вельможа просил подряд казенный на ремонт конюшен – и получил, на другой же день. Другая дама, княгиня, очень не хотела ребенка рожать, попросила матушку – и на третий день ребенка выкинула. Исполняет она, матушка, не обманывает.

Яков догадался, о какой княгине шла речь – недавно обер-гофмейстрина Лопухина потеряла дитя, по слухам, нежеланное, от нелюбимого мужа. Дядюшка Бидлоу лично навещал ее и осматривал.

Богоматерь глядела на Якова с иконы – казалось, в самое его сердце. Белки глаз выделялись на бархатно-черном ее лице, матовые зрачки смотрели внимательно и строго из-под тяжелых век, и два тонких шрама вдоль щеки словно светились в полумраке. Младенец лишь угадывался на руках черной муттер, как не особенно нужный мадонне аксессуар.

— Хочешь, загадай желание, – предложил Трисмегист, – вот хоть чтоб ландрат тебя не убил.

— Он и так меня не убьет, – отвечал Яков. – Поленится. Орлы мух не едят. А пожелания – собирают в этот ящик?

— Кто грамотный – пишет и в щель кладет. Дворяне такое любят. И по-французски пишут, и парсунки подкладывают. Тех особ, о ком просят.

— А ты их читаешь? – догадался Яков. – Или не только ты?

— Все тебе скажи, – рассмеялся Трисмегист. – Кто надо, тот и читает. Я пожертвования беру – часть на общее идет, часть на содержание храма, – Ивашка хитро подмигнул. – Недавно была у меня дама, высокая, вся в черном, в вуали и с такими глазами, – он показал, – раскосыми, татарскими. Оставила цидулку весьма странную – желала приворожить к себе, и кого – верховную особу. Ну не дура? Правда, рублей пять еще в ящик положила.

— Та дама уже арестована, – вспомнил Яков о недавнем скандальном деле. – Она верхом скакала под бюренскими окнами, голая под плащом. Вроде порчу наводила на благородную курляндскую чету. Бюрены не стерпели такого компоту и наябедничали инквизиторам – и прекрасная госпожа вчерашним вечером была арестована как ведьма. Прасковья Юсупова, княжна. И дура, ты прав, редкостная. А ты, значит, тоже донес на нее?