Книга Ртуть и золото, страница 90 – Елена Ермолович

В голосе ее звучало некоторое сожаление – но пополам с торжеством. Глупенькая авантюристка – и, кажется, везучая.

— Бог даст, погляжу из-за кулис, как ты поешь на своих качелях, – пообещал Яков. – Прощай, маленькая волчица.

Ван Геделе поднял ее острое личико – кончиками пальцев за подбородок – и быстро поцеловал обведенные темным контуром бледные губы, мягкие, в трогательных розовых трещинках. Ее дыхание пахло тоже – апельсинами, райским садом, но девушка эта была – чужая игрушка, из тех, что запрещается брать. Яков отстранился от ее перепуганной, задохнувшейся мордочки и шагнул из темной комнаты прочь – в коридор для слуг. Пошел, так сказать, дальше своей дорогой.

Пока доктор Ван Геделе отсыпался в собственной постели и видел во сне, как уносит его лавина оранжевых благоуханных даров Цереры, прибыл курьер от младшего графа Левенвольда, доставил бутыль с эфедрой, и недоуменная фройляйн Арбуэ выставила бутыль на пороге комнаты – Яков едва не сшиб сей сосуд, когда проснулся. Горлышко бутыли обвивала, как шарф, записка: «Сделать к семи часам». Почерк у младшего Левенвольда был тот еще – как вавилонская клинопись.

Яков сошел в лабораторию и с легкостью за неполный час изготовил знаменитый шпионский «эликсир правды». На часах стрелки как раз подползали к семи. «Нужно было сказать, что эта штука скисает через пять часов, – вспомнил Ван Геделе маленький шпионский секрет, – а я позабыл. Старость – не радость».

Обещанная карета прибыла за доктором вовремя. Яков ожидал увидеть уже знакомого ему Десэ, но в карете обнаружился совершенно неизвестный дядька, тощий, всклокоченный и внешне напоминающий циркуль с волосами. Он ничем не походил на служителей тайной полиции и в то же время имел с ними что-то неуловимо общее – то ли выражение внимательной мрачной озабоченности на неприметном остром лице, то ли стремительную, настороженную, все вынюхивающую повадку крысы.

— Куда едешь – сам знаешь? – быстро спросил внимательный циркуль на чистом, но слишком уж правильном русском. Представляться он, по-видимому, счел ниже своего достоинства.

— Не знаю, – сознался Яков. Он предполагал: или в Измайлово, или в «Бедность», но предпочел не угадывать.

— Едешь в «Бедность», – обрадовал его спутник, откидываясь на жесткие подушки. – К кому – тоже не ведаешь? – он даже не насмехался, был безразлично-спокоен.

— Не ведаю, – Яков не сдержал улыбки.

— Тебя ожидает его сиятельство граф фон Бюрен, барон Вартенберг, – произнес спутник старательно, словно отрабатывая произношение.

Бюреновский титул был для Ван Геделе свежайшей новостью, и доктор сделал в уме пометку – «отныне он зовется вот так».

— Инструктирую, – все так же безучастно продолжил провожатый. – Ежели кого узнаешь – радоваться и орать не следует. В «Бедности» одни пребывают инкогнито, другие вовсе уже без имен. Никого ты там не знаешь, понял меня?

Яков кивнул.

— Я заведу тебя в камеру, ты сцедишь арестанту свое зелье, подождешь за дверью – как подействует, и я или кто другой проводят тебя на выход. Ни бесед задушевных, ни радости, оттого что признал знакомых, чтоб не было.

— Я понял, – отвечал доктор.

Карета вкатилась в окруженный кольями двор острога, и Якову померещились головы на остриях кольев – но лишь на мгновение.