Онлайн книга «Золото и сталь»
|
— Ввязался в поединок со стражником, да с дури и заколол его шпагой, – признался пунцовый Бюрен, – забавно, что в тюремном зазеркалье подобный подвиг – даже повод для гордости. Убить стражника среди лихих людей – это какая-то особенная доблесть. — Слыхал о подобном, – прищурился Маслов, – выходит, вы имели авторитет? — Куда там, – криво улыбнулся Бюрен, – я не стал для них равным, так, душегубец из чистеньких. Скажите, Анисим, удалось ли вам узнать о письме? По береговому склону скатился почти кубарем торговец карамельными петухами, Бюрен воздержался, а Анисим Семёныч купил-таки пыльного желтого петуха. Бюрен глядел на него, с этим его петухом – с ожиданием и досадой. — Вчера Остерман весь день просидел с нами, не дал мне порыться в его закромах, – сознался Анисим Семёныч виновато. – Но завтра – непременно. Завтра наш механический человек у Его величества с докладом, и я постараюсь запустить лапу в его взлелеянную картотеку. Бюрен невольно рассмеялся – над тем, как зовут Остермановы подчинённые своего руководителя. В кудрявом педанте-бароне и правда было нечто механическое, безжизненное. Маслов откусил белыми зубами петушиную голову и с хрустом разгрыз. — Вы ничего мне больше не скажете, Эрик, – пока не получите письма? — Отчего же, просто, как мне кажется, я для вас бесполезен. Ничего толком не знаю – острожный писарь… — Давайте так: я стану говорить вам цитаты из моих арабских книг, а вы мне, как бы в рифму – на те же темы ваши тюремные наблюдения. Если это для вас не очень скучно… — Что ж, попробуем. — У мусульман ростовщический процент – он зовётся «риба» – почитается грехом. И весьма тяжёлым – равным по тяжести прелюбодеянию с матерью. И сделка, в которой одна из сторон приобретает выгоду, не затратив усилий, также греховна. — У арестантов такая сделка звалась бы барыжной, она не запрещается прямо внутренним арестантским законом, но и не одобряется. Греховно, но дозволено. То же с ростовщиками: они неизбежное зло, поди запрети, но арестантский закон их совсем не одобряет. И, пожалуй, так же, как Коран, считает греховодниками – конечно, не в той же степени. — Есть очистительный налог, закят, взимаемый с совершеннолетних дееспособных мусульман в пользу нуждающихся, основной источник пополнения казны… – И Анисим Семёныч сделал для Бюрена приглашающий жест, как дирижер. — На общее в тюрьме жертвуют те, у кого есть возможность. Ну и совесть – как там говорят. — А вот сунна о распределении закята: «Милостыни – только для бедных, нищих, работающих над этим, для привлечения сердец, на выкуп рабов, должникам, путникам – на пути Аллаха…» — Для привлечения сердец… – усмехнулся Бюрен. – Наш тамошний атаман поддерживал из общих денег парнишку, тот хорошо векселя рисовал, да беден был – вот и был на содержании с общего, пока учился. На выкуп рабов – тоже есть подобное, выкупают своих из острога, да и из рабства… Облака плыли по небу низко-низко, словно вот-вот зацепят за крыши. Одни качели взлетали над самой речкой – и чьё-то пышное платье цветком трепыхалось над водою, синее над синим… У Бинны серые глаза, она любит синие платья – оттого, что синева ткани отражается в радужках глаз, и глаза её кажутся лазоревыми… — Я вижу, вы сильно по ней скучаете. – Что же такое отразилось – в собственных его глазах, если Анисим Семёныч прочёл? – Моя супруга тоже, как и ваша, на сносях. И я, как и вы, бросил её дома, маюсь, казнюсь – а к ней нельзя… Но нам с нею ещё два месяца до срока… |