Онлайн книга «Золото и сталь»
|
В том же двадцать седьмом, в мае – царица Екатерина умерла, и на её место заступил малолетний царь Петруша. Двор перебрался в Москву. У Петруши появились свои любимцы, и прежним пришлось подвинуться – грустные времена настали и для барона Остермана, и для его секретаря Маслова. И для Рене… Анисим Семёныч не любил Рене и почти ничего о нём не рассказывал, а то, что писал, казалось Бюрену странным – как будто писано было о другом, неизвестном, человеке. В масловских рассказах Рене выходил – алхимик, составитель ядов и верный любовник, вымоливший, выцарапавший для давней своей метрессы, княгини Лопухиной, освобождение из охотской ссылки. Маслов писал и о новых царских любимцах, Долгоруковых, совсем забравших власть, о падении Меншикова (писано было с явным удовольствием – они с Остерманом приложили руку), о сменявших друг друга невестах малолетнего государя, чуть ли не вдвое этого государя старше – сперва цесаревна Лисавет, затем Машечка Меншикова, и наконец, после Машечкиной ссылки, Катерина Долгорукая, фаворитская сестрица. В Москве шла задорная грызня, между аристократией прежней, родовой, и новой, петровской, выращенной из разночинцев и пасторских сынов. И не хотелось бы Бюрену самому оказаться в этой каше, в этой сваре… Хозяйка писала свои попрошайные письма – уже к другим фаворитам, но Маслов намекал Бюрену с мрачной иронией, что Иван Долгорукой герцогине никогда не ответит – ведь юноша сей не умеет ни читать, ни писать. В последнем письме от Анисима Семёныча было – о том, что Петрушин любимец женился, и притом на денежном мешке, шереметьевской дочке. Он поначалу в непомерной своей гордыне просил руки цесаревны Лисавет, но Лисавет, жестоко смеясь, отказала – и юный Долгорукой с досады посватался к богатой шереметьевской дурнушке. И по случаю свадьбы разграбил царскую сокровищницу, украсив невесту крадеными бриллиантами – экий шалунишка. Остерман притаился, тише воды, ниже травы, прикидываясь больным (а с ним и сам Маслов). В скобках, походя, писано было и том, что Остерманов дружочек Рене Лёвенвольд, ненавидимый всеми, всеми, и царём, и двором, едва избежал ареста. Удрал от ареста в Лифляндию, на свою родовую мызу. Была и главная новость, весьма обидная – для хозяйки. В Москве вызревала пульсирующим нарывом важнейшая, торжественнейшая свадьба – государева. Петруша наконец-то определился с невестой… Невеста, Катерина Алексеевна, помещалась отныне в отдельном дворце, специальным указом приравненная к особам царской крови. Она разъезжала по городу в санях, с крошечной бриллиантовой короной в причёске, и юный царь в тех санях стоял у неё на запятках, как и положено по этикету жениху или супругу. Но интонация масловского письма была странной – Бюрен чувствовал, как опытный картёжник, меж строк эту нежнейшую ноту, предчувствие – падения, провала, катастрофы. Хозяйка, не получив приглашения на царскую свадьбу, ходила мрачнее смерти – все её позабыли, позабросили. Это было унижение ещё пуще, чем прежние бесконечные финансовые отказы. Её, государеву тетку – и обошли, и забыли, и не позвали… Только младенец и утешал её в бездонной, бесконечной обиде – она прижимала к груди теплый орущий комок, и комок замолкал, принимался гулить и агукать, и унимались у хозяйки ее горючие злые слёзы… Вермфлаше Бюрен стоял позади неё, за плечом, словно ангел или бес, закованный в черный свинцовый ошейник своей роли, марионетка, игрушка двух женщин – и ненавидел самого себя, за бессилие и трусость. |