Книга Лоренца дочь Великолепного, страница 209 – Ева Арк

— Сидите здесь и никуда не уходите! – приказал Даниель.

В ожидании д’Эворта они почти час просидели на скамье, пока не услышали голос управителя Моро:

— Ты знаешь последнюю новость, Леонардо? Король Карл покинул Неаполь и движется со своей армией в сторону Рима.

— Как бы петушки, узнавшие дорогу в Италию, в ответ не погнали отсюда некоторых недальновидных правителей, – ответил флорентиец.

— Я думаю, твои опасения напрасны, потому что Милан хорошо укреплён. Да и войска Священной лиги не пустят Карла в Ломбардию.

— Моро вообще не следовало приглашать его сюда. Вы помните, мессир Джакопо Андреа, что ответил герцог, когда год назад флорентийский посол уговаривал его не делать этого? «Вот Вы всё твердите мне об Италии, а между тем я её никогда не видел. Так можно ли погубить то, что ни увидеть нельзя, ни даже представить невозможно?»

— В самом деле, Италию, составленную из многих больших и малых государств, которые постоянно соперничают или воюют между собой, создают союзы и распадаются, чтобы возродиться в другом составе, следует признать несуществующей или заранее обречённой на гибель.

— Тем более, что некоторые в целях собственной выгоды, причиняя ей какой-нибудь вред, выступают под видом её защитников…

Неожиданно Лоренца громко чихнула, выдав, таким образом, своё убежище. Поздоровавшись с мужчинами, донна Аврелия обратилась затем к флорентийцу:

— Я вчера забыла сказать тебе, маэстро Леонардо, что твоё выступление на вечере у графа Сансеверино понравилось нам с племянницей больше всех.

Мастер слегка поклонился:

— Благодарю тебя, мадонна.

— У Вашего племянника тоже несомненный талант, – вмешался в их разговор Джакопо Андреа. – Если хотите, я могу попросить сэра Франкино Гафури, придворного музыканта герцога, чтобы он позанимался с мальчиком.

— На днях мы уезжаем из Милана.

— Жаль. У Вас, к тому же, прелестная племянница. На вечере у Сансеверино её красота всё вокруг затмила!

— Вы, прямо, как наш покойный поэт Беллинчиони, у которого рифмы постоянно крутились в голове, – иронически заметил Леонардо.

— Но что в этом плохого?

— Единственное настоящее занятие поэта заключается в том, чтобы выдумывать слова людей, говорящих друг с другом, во всём же остальном он превзойдён живописцем.

— А на какое место ты ставишь музыканта?

— Музыку нельзя назвать иначе, как сестрой живописи, ибо она есть предмет слуха, второго чувства после зрения. Но живопись превосходит музыку и повелевает ею, потому что не умирает сразу же после своего возникновения, как несчастная музыка.

— Я не согласен с тобой, Леонардо, и, думаю, что сеньора Чечилия тоже не поддержала бы тебя.

В пылу спора мужчины, казалось, совсем забыли об окружающих. Первым опомнился управитель Моро:

— Простите нас, мадонна. Мы слишком увлеклись.

— А вы говорили, случайно, не о графине Бергамино? – спросила донна Аврелия.

— Да, – на лице Джакопо Андреа мелькнуло удивление. – Вы разве знакомы с ней?

— Нет, но три дня назад мы видели её носилки возле Нового рынка.

— Неужели она вернулась? – мужчины переглянулись.

— Дело в том, что недавно графиня уехала на свою виллу Сан-Джованни-ин-Кроче под Кремоной, – поспешил объяснить затем управитель вдове. – И мы все скучали без неё, потому что мадонна Чечилия – наша муза. К тому же, она сама сочиняет прекрасные стихи, музицирует и поёт.