Книга Вечное, страница 14 – Лиза Скоттолайн

У Серафины, матери Элизабетты, было лицо в форме сердечка, необыкновенные голубые глаза, необычайно изящный нос, высокие скулы и маленький рот. Карамельно-каштановые локоны она убрала в свободный узел, тонкое платье облегало прелестные изгибы ее тела.

Художница, ошеломляюще красивая, как натурщица, — ею она когда-то и была, именно так Серафина познакомилась с отцом Элизабетты, позируя ему на уроках живописи. Она по-прежнему держалась словно женщина, которая знает, какое впечатление производит на мужчин, хотя в последнее время ее тревожило появление морщин, и Серафина часами держала у уголков рта холодную тряпицу, надеясь предотвратить старение. Ее недовольство их жизнью было таким ощутимым, словно оно уже стало членом их семьи.

— Доброе утро. — Элизабетта передала матери чашку с кофе.

Мать отпила его и поморщилась.

— Горячо!

— Мам, я считаю, мне нужен бюстгальтер. Мы можем…

— Нет, говорю же тебе, не нужен. Хватит просить. Когда я была в твоем возрасте, грудь у меня была в два раза больше твоей.

Элизабетта покраснела. Груди матери напоминали грейпфруты, но дело было не в этом.

— Но у меня все равно уже большая…

— Я сказала — нет. Ты слишком маленькая. Бюстгальтеры носят женщины, а не девочки.

— Во всем классе только у меня его нет.

— Быть не может, — нахмурилась мать, поставив чашку с кофе на стол.

— Да! У них через блузки просвечивает, я вижу, а они видят мою и насмехаются.

— Не обращай внимания. Тебе с ними водиться ни к чему. Женщины — завистливые существа. — Мать взяла сухарик и пошла к стулу за своей сумкой, но Элизабетта потащилась следом.

— Мама, ну пожалуйста, я уже взрослая. Тебе даже не придется мне его покупать. Я сошью его сама, если ты позволишь мне оставить жалованье. Учительница шитья говорит, что хлопок стоит…

— Basta^[29]. Я опаздываю. — Мать открыла дверь и вышла, затворив ее за собой.

Оправившись от разочарования, Элизабетта взяла чашку кофе и сухарики для отца и направилась в гостиную, где тот прикорнул на диване. Вытянутое худое лицо было небрито, темно-каштановые волосы — всклокочены. Пустая бутылка из-под вина свисала с искореженных пальцев: те плохо зажили после велосипедной аварии, в которую отец угодил, когда Элизабетта была совсем маленькой. Из-за увечья он покончил с карьерой художника и начал карьеру пьяницы. Стены их квартиры были увешаны его яркими акварелями с изображением Трастевере: Людовико удалось передать и очарование района, и загадочность его узких улочек, исчезающих во тьме. Элизабетте не верилось, что эти картины написал отец, — стоило только взглянуть на его нынешнее состояние, — но их яркие краски подсвечивали его душу.

— Доброе утро, папа, пора вставать. — Элизабетта поставила завтрак на столик у дивана.

— Ох, как голова болит… — Отец открыл глаза — карие, налитые кровью, — и улыбнулся. — Какая ты красавица. Я так люблю тебя, милая.

— И я тебя люблю. — Элизабетта на самом деле его любила, хотя мать называла отца ubriacone —пьянчугой. Родители часто устраивали склоки, но теперь уже и ссориться перестали, мать отдалилась от отца. Элизабетта понимала, что она несчастлива, но не разделяла ее чувства. Отец много раз пытался бросить пить и ненавидел себя за неудачи. Элизабетта его не винила, ведь он сам чересчур сурово винил себя; она знала, что папа ее любит. Что у трезвого на уме, у пьяного — на языке, а отец всегда обращался к ней ласково.