Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 120 – Галина Калинкина

Лавр с Витой встали рано, спешили к первому часу. На улице серело; вяло пробивалось утро. Народ двигался по едва протоптанным дорожкам. За ночь снова знатно намело. Снегу простынёй настелило. Зима взялась споро, дружно и обещала быть щедрой на крепкие морозы. Вороны, как собаки, брехались в голых тополях. Лавр шёл впереди, кое-где снежной целиной. По его следам пробиралась Вита в полушубке и тяжелой юбке, в одной руке держа муфту и балансируя ею для равновесия. Лавр то и дело оборачивался. Тогда Вита поднимала лицо кверху и улыбалась ему навстречу, тут же снова опуская глаза на глубокие следы и опасаясь запнуться, осесть в снег. Платок Виты, пристёгнутый булавочкой, быстро покрылся весёлыми стразами снежинок.

Уже давно между ними велись разговоры о вере. Часто говорили об опасениях Виты переступить порог храма. Её тянуло в собор на Рогожском посёлке, где прежде часто бывала. Но страх осуждения удерживал дома. В церкви с год как не была, со дня похорон брата. И потом ропот на Небеса, едучая, как соль, собственная вина, не пускали её в Дом Божий. Сама себя наказывала, хотя и помнила: по древнему закону – три седмицы не стояла в церковном собрании – отлучена будешь.

Лавр убеждал, идти всё равно надо. Дальше горше станет. Пусть не в собор пока, так вот на службу в храм Илии Пророка, к Лексей Лексеичу, к о. Антонию, а, главное, к Христу. Под уговорами «у нас никто не тронет» Вита и решилась. Теперь размахивая неуместной к платку муфтой, вспоминала, как ездили с мамой на Рогожку в Покрова Богородицы, на госпожинки. На входе тогда застыли семь монахов в чёрном облачении и клобуках с длинными, в складках, креповыми намётками. Ждали кого-то. В светлом просторном притворе на столах и скамьях засилье дамских шляпок всякого размера и узора, новых, ношеных, по последней моде и старомодных. Но каждая молельщица в собор входила в белом платочке, невзирая, генеральша она или прачка. Едва вошли, приходные поклоны отдали, встали на «свое» место у левого клироса, как по рядам белоголовок прошелестело: Рябушинский… Рябушинский… тот самый… тот ли, тот – собиратель, жертвователь, благодетель… Головами крутили, но так и не разглядели, кто прошёл, где. Народу битком. Запомнился канонарха зачинающий голос: «С нами Бог…». Что за чудесная служба шла с монастырскими монахами! Поразило возникшее среди богослужения молчание. Все: прихожане, и «клобуки» вроде и продолжали молиться, да не вслух, про себя читая Исусову молитву. И трижды так замолкали среди службы, творя «пятисотницу». И в той нарождённой тишине огромного собора, тишине, на земле тишиной не бывающей, только пол дощатый скрипнул, заслышалась такая полнота веры, какую ни словами, ни псалмами не достичь.

Вита оступилась-таки и осела в снег. Засмеялась, виновато глянула на удаляющуюся спину Лавра. А он уж порядком отошёл. На синем полушубке и такой же синей шапке его выткался белый узор. Вернулся, вместе рассмеялись, легко поднял её за руку, помог отряхнуться. Дальше пошли. Вроде и недалеко от дома, а не протоптана дорога к храму.

Перед крылечком перекрестились, поклонились, как положено. Поднимаясь по высоким, стёртым ступеням, уже заслышали песнопение и увидали трепещущие в паникадиле под потолком свечи. На входе не встретился им никто, некому и аминь отдать. И с губ Виты слетел первый вздох облегчения. Повернули в разные стороны. Лавр направо, к южному приделу, Вита налево, к северному. Тут не вместе они. Тут каждый сам перед Богом, за себя ответь. Лавр свечей набрал, оставил денежку на свечном ящике. Теперь так, война, революция, разруха – заплати. А прежде и задаром свечи раздавались. Встал в задних рядах у образа Спаса-Эммануила. Взял верхний подручник из стопки. Впереди несколько мужчин в кафтанах и двое мальцов в рубашонках, перетянутых поясками. На миг обмякло сердце от мысли, Вита все-таки собралась с духом, пересилила страхи свои. И тут же забыл о девушке, заслушался. Шло «Готовися Вифлееме» и клирос подхватил. В общем гласе певчих сразу узнал голос Павла, вот чей голос не спутать.