Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 193 – Галина Калинкина

Прихожане далеко отойти не успели, как с горки церковной покатился трезвон: часто заговорили колокола. Не благостно, не в лебедя, а раскатисто, тревожно, набатом. В пост Великий и перезвон должен быть постным, редким, одним Косоухим. А тут Полиелейный заходится. Невозможно сделалось идти дальше. Люди встали, кто где был. Сани встали. Базар притих, торговцы оглядывались друг на друга, на покупателей: никак праздник какой? И тут же: «Макинтош резиновый!..»

«А бьют ещё колокола? Табак японский!..»

«Не привязали язык верёвками? Не скинули, вон, в Измайлове другорядь скинули…»

«Шинеля английская!.. Отлична в носке. Глянь, как зазывает».

Но под перезвон замолкли и пересуды, и выкрики торгашей. В грудях у человека заклокотало. Трельные колокольчики молчали, зато набольший со средним разбивали ветер, воздух сотрясали, поднимали людей русских, захиревших, свыкшихся с приниженностью, упавших духом, сдавшихся.

Вставай! Вставай! Вставай! Вст-а-в-а-й!

А когда заслушались, колокол осёкся, звук затух. Будто звонарь истощился и в сердечном приступе на верхотуре ничком упал, в приводных канатах запутавшись.

И встала полная тишина: нету Господа с вами, оставлен мир, одна пустота.

Когда заслушавшиеся, окаменевшие, стали отмирать и торопиться снова за молоком, за дровами, за картохой, когда стали разбегаться в разные стороны по разным надобам, с колокольни на чёрные движущиеся в узких извилинах тропинок точки взглянул звонарь. А как вокруг звонницы и храма остался пустой вытоптанный круг, как чёрные точки переместились к базару, к тракту, к мостку и овражку, тогда и он подался. Спускался спиной, держась за перила, тяжело раскачиваясь из стороны в сторону, будто хмельной. Ветер гулял спиралью по всей винтовой лесенке, подхватывая края рясы и закручивая в ногах, мешал: прощайте, простите, прощайте.

Лавр затемно возвращался от Евсиковых.

Костик дождался своих «нескучных» времён, кругом авантюры и казусы. Скучно не бывает теперь. И весело не бывает.

За дорогу порядком устал. Нигде не удалось подъехать. Второй час шёл пешком от Последнего переулка в слободку, нёс банку стеклянную за пазухой и бутылочку детскую в кармане. Дважды упал, растянулся поперёк дороги. А банку сберёг, и бутылка уцелела. Возле Сухаревой площади подсобил женщине с гружёными салазками, та в горку забраться не могла и плакала в сугробе. Видел арку, прежде проходную, наполовину занесенной снегом – под своды заросла. В сторону Кремля профырчали два грузовика с солдатами. Изредка попадались встречные кошевы, а попутных не встретилось. До Первой Мещанской дошёл бодро, до геппнеровских башен дотянул по расчищенной обочине мостовой, сбавив шаг. Обе башни на привокзальной площади стояли чёрными скалами, обесточенные нынешним вечером. И бесфонарный вокзал тянулся серой каменистой грядой на фоне тучистого заката. Вспомнился Колчин, давно не видались, но проведать не решился. Спешил домой, там Вита, ей нездоровилось с утра, как бы не расхворалась. А он после храма отправился с Костиком к Леонтию Петровичу за порошками. И порошки для горла выручил, и малиной, и молоком разжился у Прасковьи Палны. Той перепало козье молоко от сродницы из Левоновой пустыши. Утром положил себе на ум, добыть лекарств и быстро вернуться к больной, но вот весь день утёк сквозь пальцы с выматывающими пешими переходами.