Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 2 – Галина Калинкина

— Деинька, иди спать. И я ложится стану. Папа пишет не настоящему, он будущему пишет.

— Нет, ты послушай: «Люблю время между волком и лисицей, когда мощь дневного света притушена, когда сумерки встают над миром, неполный свет замедляет течение минут, виден сам переход от света к тьме. Выпадает суета из рук; и руки вдруг без дела возлежат на коленях, как холмы недвижные, а взгляд устремляется в листву, в кроны и выше, выше. Какой закат нынче? Будет ли вёдро завтра? Вон ласточка все норовит под стропила забиться, шурша крылом на вираже. Тише шаг, глуше звуки, медленнее речи, мягче сердце».

— Деда, ты плачешь?

— Не помнишь, когда я последний раз плакал? Надо записать. Мне жалко сына, прежде он обладал способностями…

— Папа и сейчас такой – способный.

— Нет, шалишь. Был, да весь вышел. Благодаря матери твоей – конкубинке и мшелоимке. Трагедия вещности. Евгений мог бы стать журналистом-международником. Но матери твоей не подходила его зарплата в газете. Оттого и микроскоп подарила, в издёвку. Оскорбительно. Да, да, благодаря ей и времени благодаря он не состоялся. Не в свое время живет. Ему бы до Переворота родиться, с его-то душою. А нынче снова слишком упругое, хищное время подступает, уж я-то знаю. Огонь, и сера, и бурный ветер – их доля из чаши… Меня поражает в разуме близорукость твоего отца, ведь нынче лирика не у дел: «Люблю весну позднюю – заминку, задел, паузу перед буйством цветения. Люблю предвкушение тепла, надежду на последующую ярость солнца, веселящий зной, надежду на силу Зовущего. Весна – черновик лета. Весна– благовест, наплывающий тихим, малым ходом. Еще не приход, еще не мир, но перемирие и примирение. И обещание жизни будущего века».

Шуша со стуком затворила среднее окно в трехстворчатой раме зала, задернула гардину, укоротив иглу луча.

— Не бурчи: папа не мог родиться прежде тебя. Пойдём-ка, провожу до ложа.

— Разумно. Какие ясные ночи, свет сквозь занавесь сочится, – старик зашаркал ногами вслед уносимой свече, – Савл, Савл, что ты гонишь меня?Странное начало лета.

— Отчего странное, деинька?

— В воздухе вдруг запах осени – флоксов и яблок. Прежде времени. Запах особой осени, осени возвращения.

— Возвращения? Завтра расскажешь. Расстелить постель?

— Расстели, пожалуй. Но с тонким сном я и в кресле посижу.

— Чаю?

— Что ты…Разбудишь их. Мирен сон и безмятежен даруй ми.

— Няня спит крепко.

— А Мила с её мигренями?!

— А Мила говорила, на ночь полезно мёду – успокаивает. Соты пожуй.

— Пищею его были акриды да дикий мед…

— Деинька, а ты был счастлив?

— Я был молод, и вот, состарился и не видел ни праведника оставленным, ни семени его, просящим хлеба. Попрощаемся. На ночь надо всегда прощаться.

— Кабинет твой как келья. И сам ты, когда вот так склоняешься над книгой или иконой, походишь на древнего монаха. Ты у меня самый мудрый и самый добрый монах.

— Ставлю вопрос. Не снести ли к о.Ульяну «Николу дырявого» и «Николу паленого»?

— Ты же всё говорил «нельзя, да нельзя».

— Теперь можно.

— Можно? А Липа говорит, опять времена последние, порохом пахнут.

— У меня подхватила. Времена дико смотрят. Но само Время есть драгоценность, требующая охраны.

— Липа считает, самое драгоценное в нашем доме был двоежирный сундучок с тайником.

— Считать умеет. Да не то считает. Ты знаешь, кто учил её арифметике?