Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 243 – Галина Калинкина

Филипп просил ваксы для сапог. Оправился. Расчесал шевелюру.

И снова христосовались.

Профессор только переоделся. Больничное, пропахшее карболкой, сменил на светлую сорочку с вышивкой по горловине и подпоясался черно-красным нитяным поясом. В зале пошли мужские беседы. А в кухне, куда заглянул Лавр, шелестел неспешный женский разговор. Заметно, тётка довольна собеседницей: девчушка много моложе её, старухи, а соображает в хозяйстве не меньше; юнее Костиной воздыхательницы, а умелее и рукастей той. Иные Липины приёмы и ухватки словно бы уравняли старуху с девчушкой в сноровке. Обе сокрушались, подсчитывали, во что нынче обошлось приготовление кулича и пасхи,.

— Полфунту сметаны, полфунту творога…

— Что ты, полфунта. Мы больше брали, на всех-то. Да ещё изюму.

— А мы каковару по случаю приобрели.

— Каковар – дрянь, я на нём не стряпаю.

— Масло-то кусается нынче.

— Что масло, тут и пшено кусается: десять тысяч пуд.

— Что пшено, мука-то за пятнадцать тыщ перевалила.

— А я вот давеча Феню на вокзал посылала…

— Это как Диночку провожали?

— Да. Заодно велела к смальцу и творогу прицениться. С поезда свежим продуктом торгуют. А Феня на перроне с банщиком столкнулася. Совсем человек потерялся. Болезный.

— Эх, Диночка не осталась до праздника…

— И что тут вздыхать-то? Должно, беды миновала, съехав.

Костик то и дело выбегал в прихожую, прислушивался к звукам за дверью. Смущался на подмигивания Лавра, торопился в свою комнату, где на окне как раз к празднику расцвела розовая орхидея. Потом возвращался в зал за беседы, по пути тащил туда Лавра. Но и Лавру не сиделось на одном месте, хотя интересно послушать, о чём говорят. Особо ждал разговора о храме и «двадцатке», поднимут ли «секретную» тему за столом.

Евсиков-старший и Колчин на подоконнике прочищали старинную ручную кофемолку. Колчин по случаю праздника принёс к столу настоящий бразильский кофе в зёрнах, из запасов чайного дома Перловых. Рядом на стуле примостился Подопригора. Его брюки-галифе заправлены в начищенные до блеска сапоги. А белая косоворотка подпоясана синим с серебром пояском, точно таким же, как у его наставника – инженера Колчина. Филипп вроде бы и в разговоре участвовал, а всё больше косился на гардины в проходную полутёмную комнату, откуда, упорно не глядя в его сторону, выпархивала с посудой нарядная Липа. Оба, парень и девушка, чуть раскраснелись. Лавр приметил, как, встретившись, Липа и Филипп христосовались: замешкавшись, столкнувшись лбами. Радостно наблюдать, как у Горы из-под чуба сверкает степной казачий глаз, как Коська носится с орхидеей. А у самого Лавра неизмеримый свет праздника вытесняет смурной настрой последних дней, непонятность их с Витой отношений, охлаждение. Кто они друг другу? И гнетёт не та неудовлетворённость, что обычно накипает у парня просто к новой симпатии, а неизмеримо большее, как незнание будущности, как незнание видов на тебя у Бога и выстраивание при том незнании своих человеческих, смехотворных, пустых и тщетных намерений. Ведь отношения с Витой для него не дружба на год, на полгода, здесь будущая жизнь, вся целиком, до скончания века будущая жизнь твоя.

— Признаюсь, мечтал когда-то о должности директора. Но быть «красным управляющим» – нет-с, увольте. Тут именно хочется сказать на старый манер: нет-с. И вообще ко многому старому тянет, от чего прежде отфыркивался.