Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 254 – Галина Калинкина

День Светлого Праздника истёк.

Незамысловатое угощение казалось необычайно вкусным. А прежде непопулярное, дешёвенькое белое вино – необычайно веселящим. Съедено и выпито много, но всего хватило. Много слов сказано. О многом не заговаривали. Но так свободно, так просто было друг с другом, так мучительно знакомо прежней, невыносимо счастливой радостью. И нет сил разъезжаться ночью ощетинившимся городом, идти и озираться, боясь гопоты или патруля. Евсиковы всех уговорили заночевать у них. Профессор, конечно, не приветствовал подобную «цыганщину», но тётка усовестила.

Электрический свет после часу ночи прекратили, вольтаж сошёл «на нет». При свечах Прасковья Пална постелила у себя Липе. Мушку и Виту заселили в комнату Константина. Сам Костик улёгся вольтом с Филиппом в проходной комнате без окон. Колчин разместился на оттоманке в спальне профессора. А Лавру отдали диван в зале. Ему подставили стул в ногах, а в головах положили диванную подушку. В темноте громко тикали часы. На столе мажордомом высился остывший самовар, начальственно поглядывая на грязные чашки, крошки на скатерти и расплывшееся винное пятно. Тётка ради праздника поддалась на уговоры, нарушив своё правило: не оставлять немытой посуды в ночь. Затихала печь, отходя от жара. Но не затихали беседы. В каждой комнате, что горячие угли, разгорались и угасали сокровенные ночные разговоры.

Липа устроила своё спальное место и отпросилась у Прасковьи Палны пожелать спокойной ночи девушкам. Мушка и Вита разобрали постели, распустили волосы. Обе сидели, поджав колени на кровати в ночных сорочках, выданных тёткой, и казались в неоновом лунном свете ундинами. Мушка сонно склонила голову на плечо Виты. Напротив них Липа, ещё при полном параде: в блузке с крестецкой строчкой и рубиновой праздничной юбке, ещё с не расплетённым венком кос, в ботиках с пуговками, похожая на гоголевскую Параску, собравшуюся на посиделки.

— Ну что ты нос повесила?

— И вовсе не повесила.

— Мне ещё за столом Лавр шепнул.

— Всем подарки есть, а мене нету.

— Так и тебе дарили.

— Она не того подарка ждёт.

— Ай ладно вам, того, не того. Радая я шибко. Вот за неё, за Мушку.

— Ой, девочки, я даже не ожидала, что всё так стремительно, так складно выйдет. И с театром вышло не страшно. Я своей отставкой многих облегчила. И всё молилась Царице Небесной «Радуйся многоскорбная Матерь Божья, печаль нашу в радость превращающая, умягчающая злые сердца». Так и вышло: и премьерша сердце смягчила, и директор – душка, хоть и сердился, а позволил остаться в декораторах.

— Любишь?

— Кого? Директора?

— Ну что ты… Константина, спрашиваю любишь?

— Люблю. Я просто мушесонная.

— Он тебя тоже любит, як щеночек.

С кровати послышалось хихиханье. Девушки уткнулись друг другу в шеи и пытались скрыть смех.

— И почто надо мною всю дорогу насмехаются?

— Не сердись, Липочка. Настроение смешливое.

— Мушка, а вот ты скажи мне, что ты с секстаном делать будешь?

— Оставлю в наследство детям, как подарок их отца на обручение с их матерью.

— Твой Костик, конечно, великий романтик.

— Впервые встретила человека, по лицу которого можно прочесть все его чувства.

— Мушка, а ведь венчаться-то вы не можете.

— Отчего же, Виточка? Ты тоже думаешь, как Леонтий Петрович? Я ведь заметила его сомнения.