Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 275 – Галина Калинкина

Ночью вернулся к тревожащим мыслям о брате-молочнике. И после долгих молитв о нём, впервые почти с самой Пасхи, уснул спокойно в своём-отцовом кабинете, на своей постели, горячо благодаря Христа за вспомоществование: пристроен братка.

А ранним утром последнего дня недели святых жён-мироносиц мальчишка-посыльный принёс во владение Лантратовых записку о кончине в Шереметьевском лазарете Дара Лахтина.

В воскресенье хоронили Дара.

Мирра на похороны не пришла. Аркашка Шмидт рыскал на отпевании, но никому не до него. Отпевали по всем правилам, служили две панихиды. Убрали покойного в лучшее. И гроб сосновый добротный раздобыли, из монастыря: обитый бумагой и по углам украшенный пластинками металла. Сразу оттелеграфировали Улите в Селезнёво. Ответа не дождались. Взяли в Исполкоме разрешение на похороны и по прошествии трёх положенных дней Дара погребли на погосте у Рогожской слободы, там издавна тифозных хоронили. Как объяснили доктора Лавру, осложнение дала старая, запущенная Даркина болезнь – костный туберкулёз. И никакой возможности справиться сразу с двумя недугами тела не оставалось. На похоронах насчиталось не больше десяти человек вместе с отпевавшими церковниками и двумя парнями со швейной фабрики; рыжий сапожник и любопытствующие не в счёт. Швейники перешёптывались, возмущались решением родни отпевать, нынче не отпевают, да и вообще тифозных зарывают без особых церемоний; тут же всё по старинке – одно слово, атависты. Земля, оттаявшая, поддалась легко. Жгли и целые свечи, и огарочки, какие впопыхах удалось насобирать. Солнце холодно катилось; птицы кладбищенского сада пели сдержанно, приличествующе случаю. Кутьёй поминали, да блинами на воде.

Вот и вправду помертвел Большой дом.

В понедельник трое слонялись по комнатам вроде в делах насущных, а, натыкаясь друг на друга, глаза прятали и старались быстрее разойтись.

Молчали. Мучительнее остальных молчание сносила Липа. Руки её заняты стряпнёй, а сердце и голова всё одно в разброде. И больно глядеть на Виту, а на Лаврика и взглянуть страшно. Полежал бы, глядишь сон всё и покрыл бы. Так нет, ходит и ходит туда-сюда. О мёртвом думает. А живых людей будто не видит. Казнится. Ни слова не проронил.

Лавр в сад ушёл. Дверь так прикрыл, как если б прямо сказал: не надо за мной ходить. Сад неузнаваемый и не узнавший, холодный, отрешённый. Ветки голые как кресты и хоругви. Никакой весны, ни поэзии, ни гармонии. Одни острые страшные сучья, не подрезанные по осени. Неуютный сад. Встал спиною к домам, Большому и Малому, о каланчу таврическую опёрся. «Братка, сосчитана у Господа каждая жизнь. Настигнет и тебя милость Божья. И мы поставим ему там постель, и стол, и седалище, и светильник. Ничего не осталось, братка, в душе дурного. А ты помнишь, как в Лосинке качался на гамаке, как задумывали поменяться: я вместо тебя под одеяло, а ты вместо меня в лесу бегать? А как на бегунках катались в гимназическом саду? Ничего не осталось дурного, братка».

Вита вышла во двор. Прошла тропинкой до вишнёвого посада, чуть не доходя, остановилась у колокольни-груши. В саду как будто бы потеплело.

— Как день прибавился. На лето пошло. Даже холодное солнце утешает.

Лавр ничуть не удивился шагам и голосу за спиной, не осерчал. Откликнулся охотно, словно только и понадобился для разговора воздух сада, свет неба, а не комнатной лампы.