Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 346 – Галина Калинкина

Вита с письмом в руках пошла навстречу прячущейся. Мирра стала отступать. Вита, поднимаясь вверх по тропике, приближалась к дому, Мирра удалялась. Лавр и Липа от скамейки наблюдали странную картину: чем ближе одна, тем дальше другая. Наконец, «кожаная» скрылась за углом дома в палисаде. Вита, подойдя к терраске, собралась догнать «гостью», что ж человеку прятаться. Но на ступенях террасы разглядела оставленный тряпичный кулёк.

Когда подошли Лавр и Липа, а с ними и запыхавшийся Толик, из канёвых одеялок на руках Виты жалобно запищал ребёнок. Матери его ни на дворе, ни у крыльца, ни за воротами не отыскали.

— Малец? – Лавр с любопытством и улыбкой взглянул в сморщенное личико.

— Девочка, – ответила Вита, с нежностью всматриваясь в черты лица, – видно же.

— Девочка. Шмидтовская порода, сразу видать, – убедительно подтвердила Липа.

— Да, что ты, Липа! Не тащи чужие толки в дом, – Лавр строго взглянул на Найдёныша.

— Я и прежде про Тоньку с Аркашкой слыхивала. А тут факт в одеялах, – Липа обиженно губы поджала.

— Брата моего дочь, – Лавр обеим девушкам открыто в глаза поглядел. – Если откажусь от неё, и ошибёмся, как жить стану дальше?

Когда, наконец, внесли в дом вещи и убаюкали младенца, Толика отправили к прачке за козьим молоком и к Буфетовым: оповестить о приезде. Когда Липа принялась за стряпню, Вита взялась отворять нараспашку все окна и проветривать комнаты. Странно, ваниль давно кончилась, а в доме пахло счастьем, как пахнет только в счастливых домах. Лавр проверил маятник у «Макария», поздоровался с «бюргершей», зажёг остывшие елейники и вернулся в сад.

Сад действительно стоял обновлённым и неузнаваемым. Тремя неделями назад – сирый и жалобный, так стремительно потерял свою обнажённость и весь, весь до последней веточки занялся молодой зеленью – радость-то какая. Лавр неспешно прошёлся от яблонь к вишнёвым посадкам и дальше, в низинку. И подойдя к груше Таврической, имел твёрдое решение по обескуражившему его событию: пускай и не Лахтина, пусть будет Лантратовой – сестрёнкой Толику. Разгородить кабинет и устроить комнатку для мальчика, а детскую отдать девочке.

После горестной поездки ощущалась недостаточность чего-то; вроде, большое, главное дело сделано, а недосказанность какая-то осталась. А теперь вот с появлением дитя и недосказанность ушла. И смешны собственные детские моленья: «Алавар», «алавар». Кого кликать, когда всё одно самому с делами управляться. С воскресенья по воскресенье – неприкаянное житьё, словно вышиваемое ржавой иглою: то гладью, то крестом. Невыносимые седмицы одна за другой, тяжкая весна, сосредоточившая в себе и смерть, и воскрешение. Брат. Первые похороны. Белый офицер. Аресты. Ультиматум. «Двадцатка». Спасительная ночь. «Пиши в раскол». Поиски ребёнка. Ночь больших дождей. Бегство. Кочёвка. Счастливая усталость. Утрата. Вторые похороны. Праздник обретения. Дорога домой. Возвращение. Жизнь.

Откричали времена. Откричали матери на улицах. Вспухла земля холмиками с крестами. Согнули человека три года проклятых. И жить теперь надо полусогнутым, не распрямляясь. Да, как же возможно?! Скажут тебе, поздно спохватился, где раньше был, чего не отвоёвывал. Ничего не поздно, ничего. Не всё решается в бою. Немощный подпояшется силой. Жизнь есть промежуток, единожительство. Все мы в одном мире: люди живые и люди мёртвые, только одни другим невидимы, а другие тем – как на ладони, да недосягаемы. Вдоволь мы наплакались, когда конец слезам? Самое неоправдываемое на свете – страдания. Сказано же, бойтесь слез плачущих, обидчики их наказаны будут. Заслужили люди глаз сухих и каждому по солнцу! И никаких тяжелых седмиц! И жизни будущего века, Времени и веры.