Книга Любовь Советского Союза, страница 29 – Сергей Снежкин

— Где взять?.. Ударное! – скорбно отозвался Арсеньев. – Пьес нет! Совсем! Никто пьес не пишет!

— Почему? – встревожился начальник.

— Невыгодно, – предположил Арсеньев. – За прозу больше платят, плюс потиражные немаленькие, можно еще инсценировку продать или в киносценарий переделать. А за пьесу раз заплатили… и все! Невыгодно! – повторил он.

— Возьмем на карандаш, – пообещал начальник, делая запись в своих бумагах. – Так мы советскую драматургию не создадим! А что Погодин? Движение есть?

— Договор подписал год назад. Аванс взял, – печально доложил главный режиссер.

— А пьеса? – поторопил его начальник.

— А пьесы нет! Говорит – материал собирает, – закончил Арсеньев.

— О чем пьеса, я запамятовал? – наморщил лоб начальник.

— О вредителях, – напомнил ему Арсеньев.

— Вот обманщик! – возмутился начальник управления. – Каждая газета заполнена статьями о вредителях. А он материал собирает!

— А что мы можем сделать? – развел руками Арсеньев. – Аванс он не вернет.

— И это возьмем на карандаш, – зловеще пообещал начальник, делая пометку. – Как Лактионова? – как бы невзначай спросил он.

— Нормально… репетирует Джульетту, – напрягся Арсеньев.

— Джульетту… – повторил в задумчивости мгновенно помрачневший начальник. – Сколько уже идут репетиции?

— Месяц – полтора… – осторожно ответил главный режиссер.

— Миша, – начал свою речь начальник, – есть такие моменты в жизни, когда от решения другой судьбы – зависит твоя судьба…

— Не продолжай! – попросил начальника Арсеньев. – Я этого не смогу сделать.

— Ты подумай хорошо, Миша… – попросил начальник.

— Я подумал, – прервал его Арсеньев. – Я не смогу!

— Лактионова, Мишенька, после разоблачения Косырева – это пятно на знамени театра! А знамя театра – это его главный режиссер! Вот так-то! – поучительно произнес начальник.

— Меняйте знамя, – переходя на «вы», предложил Арсеньев.

— Это не по-большевистски! – расстроился начальник. – Пятно со знамени надо смыть! Ты о зрителе подумай! – предложил Кононыхин. – Придет зритель в театр и вместо того, чтобы переживать печальную судьбу Джульетты Капулетти, будет думать о том, что эта Джульетта сожительствовала с врагом народа Косыревым! Ну какой тут, к чертовой матери, Шекспир?

— Коля, – неожиданно возвратившись к дружескому обращению, продолжил Арсеньев, – ты начальник всех советских театров! Человек честный и жесткий! Возьми грех на себя! Лактионова – актриса талантливая, я бы сказал… ей совсем немного до выдающейся актрисы! Таких сейчас нет! И ты хочешь, чтобы я ее уволил! Да еще по такой статье! А как мне жить после этого? Как остальным актерам в глаза смотреть? Как спектакли ставить? «Сеять разумное, доброе, вечное»?! Уволь… я не смогу! – закончил он.

— Это надо! – мягко сказал начальник. – Это жертва, которую необходимо принести. Пойми… иначе ты принесешь в жертву себя, свой театр и меня!

— Так спаси нас всех! – обрадовался Арсеньев. – И меня, и театр, и себя!

— Нет! – так же мягко улыбнулся Кононыхин. – По нормативному акту комиссариата увольнять работника своего театра можешь только ты! Потому что ты отвечаешь как за его принятие на работу, так и за его увольнение! – И начальник управления показал Арсеньеву заранее подготовленную к этому разговору бумагу. – Ну, естественно, с согласия партийной и комсомольской организации… – Начальник замолчал. – Лактионова комсомолка? – спросил он и сам себе ответил: – Конечно, комсомолка! Кто у вас секретарь комсомольской организации?