Книга Между строк и лжи. Книга 2, страница 46 – Елизавета Горская

Пульс стучал в висках оглушительным набатом, пока Вивиан, дрожащими от волнения и нетерпения пальцами, прятала пачку писем в потайное отделение своего атласного ридикюля. Вот они — доказательства! Черным по белому, на дорогой бумаге с гербом Сената — инструкции Рэндольфа, упоминание денег, фамилия Блэкмора… Она почти не дышала от смеси триумфа и леденящего душу страха. Роберт Чендлер, этот холеный, нервный отпрыск респектабельного семейства, оказался всего лишь платной марионеткой в руках сенатора, соучастником, скрывающим опасные тайны. Книга отца, вероятно, тоже была у него, но искать ее сейчас было бы безумием. Нужно было убираться отсюда как можно скорее, пока хозяин дома, упоенный шампанским и светской болтовней на благотворительном приеме, не вздумал вернуться раньше времени. Она бросила последний взгляд на царивший в комнате хаос — разбросанные вещи, пустые бутылки, окурки в пепельницах — и шагнула к балконной двери, ведущей к спасительному плющу.

Именно в этот момент снизу, из гулкой тишины холла на первом этаже, донесся резкий, требовательный звон дверного колокольчика. Он пронзительной трелью ворвался в напряженную тишину дома, заставив Вивиан замереть на месте, а сердце — пропустить удар и тут же бешено заколотиться от паники. Роберт! Это мог быть только он! Или Элеонора! Так рано! Они вернулись!

Страх, холодный и липкий, вытеснил все остальные чувства. Если ее застанут здесь, в его комнате, с этими письмами в ридикюле… Последствия были непредсказуемы. Она бросилась к балконной двери, почти не помня себя от ужаса. Бежать! Немедленно! Она распахнула стеклянные створки и выскользнула на холодный, мокрый камень балкона. Ночной воздух, влажный и пронизывающий, ударил в лицо, но она едва его ощутила. Теперь главным была скорость, отчаянная, безрассудная скорость. Она подхватила подол своего вечернего платья, уже не заботясь ни о его сохранности, ни о собственной безопасности, и бросилась к колючему стволу старого плюща.

Спуск превратился в хаотичное, паническое бегство. Пальцы в тонких, уже изорванных перчатках соскальзывали с мокрых, узловатых ветвей; она почти не чувствовала боли от впивающихся в кожу шипов. Каблуки вечерних туфелек, совершенно не предназначенные для таких упражнений, предательски елозили по влажной кирпичной стене, и она несколько раз едва не сорвалась вниз, чудом удерживаясь на ненадежной опоре. В какой-то момент она услышала резкий, раздирающий звук — длинный шлейф ее прекрасного серо-зеленого платья намертво зацепился за острый сук, и тончайший шелк, расшитый жемчугом и серебром, предательски треснул где-то сбоку, от подола почти до самого бедра, обнажая белый каскад батистовой сорочки и кружево чулок. Острый сук больно полоснул по ноге сквозь порванную ткань. Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Последние несколько футов она почти соскользнула вниз, неуклюже рухнув на влажную, пахнущую прелой листвой землю сада, больно ударившись коленом.

Она лежала так несколько секунд, пытаясь отдышаться, унять дрожь во всем теле. Платье было безнадежно испорчено — испачканное землей, мокрое, с длинной безобразной прорехой сбоку, нескромно открывающей то, что ни одна леди не осмелилась бы показать на публике. Волосы растрепались, выбившись из прически спутанными прядями, руки и ноги горели от царапин. Но времени на осознание своего жалкого, почти комичного вида не было. Нужно было немедленно забрать свое пальто, спрятанное в густых кустах рододендрона у ограды, чтобы прикрыть этот позор и исчезнуть прежде, чем ее кто-нибудь заметит.