Книга Между строк и лжи. Книга 2, страница 77 – Елизавета Горская

Он отошел к столику с напитками, плеснул немного воды из хрустального графина на чистый льняной платок. Вернувшись к дивану, он осторожно, почти невесомо, провел прохладной влажной тканью по ее вискам, затем по бледным губам. Она не шевелилась, но ее дыхание стало чуть ровнее.

И вдруг ее гладкий лоб прорезала складка, брови сошлись на переносице, лицо исказила гримаса страдания, словно она снова переживала во сне недавний ужас или видела что-то еще, более давнее и страшное. Он даже догадывался, какой именно кошмар мог преследовать ее. Она тихонько застонала, повернула голову на подушке, и с ее бледных, полуоткрытых губ слетел едва слышный, но отчетливый шепот, полный детской тоски и отчаяния:

— Мама! Мамочка, не уходи! Не оставляй меня!..

Слова эти ударили его сильнее, чем любые обвинения. Он замер, глядя на нее, и почувствовал, как кровь отхлынула от его лица, оставляя после себя мертвенную бледность. Этот крик из глубины ее души, эта детская мольба, обращенная к давно ушедшей матери, — они разрушили последнюю стену его отстраненности, коснувшись чего-то глубоко спрятанного, болезненного в нем самом. Он резко отвернулся, подошел к камину, уставившись на огонь, пытаясь вернуть себе самообладание.

В камине громко треснуло полено, посылая вверх сноп золотых искр. Тиканье часов казалось неумолимым отсчетом времени — времени, которого у них, возможно, оставалось все меньше. Николас Сент-Джон стоял у камина, спиной к дивану, где лежала совершенно несносная строптивая зеленоглазая девушка, которая ворвалась в его жизнь, как стихийное бедствие, и ждал, когда она снова откроет глаза, чувствуя, что следующий раунд их странной дуэли будет еще сложнее предыдущего.

Ее ресницы дрогнули…

Вивиан возвращалась из темной пропасти забвения медленно, неохотно, словно выплывая из вязкой, мутной воды. Первым вернулся звук — мерное, успокаивающее потрескивание огня в камине, настойчивое тиканье часов где-то рядом и… тишина. Глубокая, обволакивающая тишина, какая бывает только в больших, старых домах, хранящих свои тайны. Затем — запахи: сухой, теплый аромат старых книг и кожи, горьковатый дым догоревшей сигары, воск и едва уловимый, но стойкий запах сандала, смешанный с чем-то лекарственным, остро-холодящим от мази доктора Хана.

Она с усилием открыла глаза. Потолок. Высокий, темный, с тяжелыми дубовыми балками, теряющимися в полумраке. Она медленно повернула голову. Кожаный диван… камин, где пляшут языки пламени… библиотека. Библиотека Сент-Джона. Память вернулась внезапно, обрушившись лавиной — их яростный спор, ее дерзкие обвинения, его ледяная ярость, ее отчаянное решение уйти, головокружение, падение… и его руки, подхватившие ее. А перед этим — запах. Тот самый запах из тупика. Он спас ее.

Горячая волна смущения и унижения захлестнула ее, заставив плотнее закрыть глаза. Она потеряла сознание. Упала в обморок, как кисейная барышня, как героиня дешевого романа, прямо у него на руках, после того как сама же бросала ему в лицо обвинения! Какой позор! И хуже всего — она помнила последнее, полубессознательное движение — как ее пальцы коснулись его губ… Что он, должно быть, подумал?!

Она заставила себя снова открыть глаза и осторожно приподняться на локтях. Голова слегка кружилась, во рту пересохло, а нога под тугой повязкой отозвалась протестующим нытьем. Она огляделась. Он стоял у камина, спиной к ней, глядя на огонь. Высокий, неподвижный, заложив руки за спину. Его силуэт четко вырисовывался на фоне пляшущего пламени. Услышав ее движение, он медленно обернулся.