Книга Мила'я любовь, страница 3 – Елизавета Горская

Алла Викторовна - интеллигентная, целеустремленная, абсолютно состоявшаяся в

жизни личность - мечтала о таком же будущем для своей дочери, которая - увы! -

представляла это самое будущее диаметрально противоположным. Можно

представить ее потрясение, когда я заявила, что после девятого класса хочу пойти

работать. Я ненавидела учебу и все, что с ней было связано. Единственный

предмет, который я по-настоящему любила, это урок рисования. Но с девятого

класса его заменили на черчение, и мое нахождение в школе и вовсе потеряло

смысл. Зачем мне эти косинусы, катеты, деепричастные обороты, если я рисовать

люблю и собираюсь посвятить этому свою жизнь? Может кто-то объяснит мне, к

чему весь этот бред с оценками, аттестатами, успеваемостью и неудами? Как это

скажется на моей дальнейшей жизни? Ведь существует куча примеров, когда

троечники становились успешными и всеми уважаемыми людьми, а отличники

спивались и побирались где-нибудь на паперти или работали техничками и

дворниками. Нет, я, конечно, с уважением отношусь к любому труду - будь то труд

шахтера или юриста. Я согласна с тем, что все профессии важны, все профессии

нужны. Но я не понимала - и вряд ли когда-нибудь пойму - зачем родители

муштруют своих чад, заставляя их зубрить, чертить, сочинять, - и все из-за каких-

то оценок, баллов, отметок. Бред! Другое дело, если ребенку нравится чертить или

сочинять или рисовать. А иначе какой в этом смысл? Аттестат - это бумажка,

которая с годами истрепется, выцветет, потеряется, а вот тумаки, обидные слова и

клише, ярлыки типа "неуч", "бездарь", "тупица" выжигаются на детских сердцах и

сердцах подростков жестоким лазером и их не сотрешь, не замажешь, не

вычеркнешь.

Я ожесточенно вытерла катящиеся по щекам слезы и пнула валявшийся под

ногами камушек. Вот папочка понимал меня. Он называл меня "моя маленькая

леди" и всегда учил творить добро - не важно как, лишь бы это исходило из сердца.

Он был единственным в нашей семье - включая маминых родителей и ее бабушку с

дедушкой, учителей в четвертом поколении, - кто просто жил и получал

удовольствие от этого. Бережной Эдуард Александрович был художником. Я до сих

пор помню отведенную под его студию крохотную каморку, заставленную

мольбертами, баночками с краской, его полотнами и поддельными картинами

любимых художников, которым он пытался подражать - Айвазовский, Маковский,

Лагорио. Чаще всего на его набросках или работах была изображена маленькая я.

Едва продрав утром глаза, я надевала самое нарядное свое платьице и взбиралась

на единственный в той комнате стул, задрапированный тяжелой алой или белой -

в зависимости от папиного настроения - тканью, а папа, всучив мне в руки

очередную безделушку, которая на картине перевоплощалась то в очаровательную

птаху, то в гроздь винограда, то в яблоко, то в букетик фиалок, с алчным блеском в

глазах принимался за работу. Замерев в не всегда удобной позе, я с восхищением и

щемящей сердце любовью ловила каждое его движение, любой его жест, в то

время, как он, закусив кисточку, нахмурив красивые густые брови, задумчиво

исследовал мои глаза, губы, лицо, а затем медленно, четкими, выверенными

штрихами переносил это на холст. Ах, как же я любила эти моменты, когда мы

принадлежали только друг другу, когда мир вокруг словно растворялся,