Книга Между строк и лжи. Часть I, страница 3 – Елизавета Горская

— А циники не дожидаются антракта, — парировала Вивиан, замечая, как его взгляд скользнул к ее губам.

Он рассмеялся — низко, глухо, как гул паровоза в туннеле.

— Вы хоть знаете, за кем охотитесь? — внезапно спросил он, доставая из портфеля конверт с восковой печатью в виде лилии.

— За правдой, — она выхватила конверт, но он не отпускал.

— Правда — дама капризная. Любит приносить неприятности.

— А вы, Уиттакер, любите опасные игры? — она дернула конверт, и печать лопнула с тихим хрустом.

— Обожаю, — он отпустил, улыбка медленно расползалась по лицу. — Особенно в вашем обществе.

Гудок парохода на Чарльз-Ривер разрезал ночь. Вивиан сунула конверт за корсет, где уже лежали ключи от редакции и медальон с потертым портретом матери.

— Встретимся в «Глоуб»? — спросил он, ухмыляясь.

— Только если вы не сунете нос в мою статью, — бросила она через плечо, уже спускаясь по лестнице.

Его смех преследовал ее до угла, где фонарь освещал афишу театра — балерина в пачке, застывшая в прыжке.

«Лети, пока не упала», — подумала Вивиан, ускоряя шаг.

* * *

В доме на Маунт-Вернон-стрит рассвет прокрадывался в комнату, как незваный гость, окрашивая стены в перламутровые тона. Лучи солнца, пробиваясь сквозь тяжелые шторы цвета выгоревшего бархата, золотили пылинки, кружащиеся над письменным столом. Воздух был насыщен терпким ароматом чернил «Паркер» и воска от догоревшей свечи, чей огарок застыл в бронзовом подсвечнике в форме лиры.

Вивиан, уткнувшись лицом в подушку из дамасского шелка, вздрогнула от крика чайки за окном — пронзительного, как нож сквозь марлевую завесу сна.

Спальня, заставленная реликвиями прошлого и настоящего, напоминала кабинет ученого-затворника: стопки газет громоздились на письменном столе, испещренные заметками и чернильными кляксами. На дубовом секретере, инкрустированном перламутром, в беспорядке лежали блокноты, перья, вырезки из статей. Между страниц «Бостон Глоуб» виднелись вырезки из «Женского журнала» — тетушкина попытка привить племяннице изящные манеры. У стены, под портретом матери в платье с высоким воротником и рукавами-буфами стояла фарфоровая кукла в платьице цвета чайной розы — единственная уцелевшая игрушка из детства. Напоминание о доме, которого больше нет.

По телу пробежала дрожь — не от утреннего холода, а от горьких воспоминаний. Этой ночью ей снился один и тот же кошмар, который вновь и вновь повторялся на протяжении восемнадцати лет: отец, толкающий ее в окно, крик матери, сливающийся с треском балок, объятый пламенем дом, чьи безжалостные языки уничтожали все на своем пути — в том числе и обои с розами в ее крошечной детской с пианино — те самые обои, которые тетушка Агата называла «вульгарными».

Вивиан вскочила с кровати, босые ступни погрузились в ковер с узором из маков. Ее взгляд скользнул по отражению в зеркале туалетного столика. Серо-зеленые глаза, унаследованные от матери, под гордыми темными бровями, сегодня казались цветом штормовой воды. Лоб пересекала тонкая морщинка — следствие вечного сосредоточенного выражения. Упрямый изгиб губ — отцовское наследие. И тот же волевой подбородок с ямочкой, который выдавал в ней характер.

Вивиан подошла к умывальнику, тщательно умылась, быстро провела расческой по длинным, слегка вьющимся волосам и уже практически машинально заколола их на затылке шпилькой с жемчужиной — единственная изящная вещица в ее сдержанном образе, — но несколько прядей тут же выбились, создавая неряшливый вид. Девушка раздраженно пригладила их ладонью, но вскоре махнула рукой. Все равно выбьются.