Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Петр понял, кто поет. Волки, оголодавшие, злые. * * * — Близко вогулы, близко… – шептал и шептал в лад своим движениям. Не было дымка. Не было лая и человечьих голосов. Не было зарубок. Да что же это? Солнце все ниже сползало в лес, щерилось красно-рыжим, издевалось. Петр бы давно отыскал вогулов, привел подмогу, уж и ясак бы принялся собирать, шкуры считать. Это он, Ромаха, негодный казак, негодный братец. Пот заливал его лицо, капал за шиворот, въедался в исцарапанную спину. Девки у Катая были жаркие, стонали, впивались в плоть, будто кошки, как на них ни кричи. Зачем перед походом к ним ходил, силу мужскую тратил… — Да где поганцы? – Ромаха выругался грязно. Здесь, в лесу, никто не услышит, а на душе легче. А мож, надобно молиться? Но Ромахе было не до того. Он плутал по вогульским угодьям, раз за разом проезжал мимо узкого распадка, поросшего кустарником. И лишь потом понял, что леший с узкими глазами издевается над ним. — Господи, помоги. Ежели с Петром что случится… Так он говорил елям, нахохлившимся на взгорке, печальным березам и птахе, что смотрела на него с ветки. Он и закончить не успел – а правда, что будет-то? – как услышал протяжный женский голос и олений рык. Вон оно – скупые огоньки вогульского поселения. И в тот же миг услышал вдалеке, где-то в лесном многодеревье выстрел. * * * В пищаль засунуть порох. Зажечь фитиль. Выстрелить в темноту. Раз. Второй. Пороха осталось на один выстрел, поделил с забывчивым Ромахой. Где он там, добрался до вогульского юрта или плутает без разумения? Петр, прислонив пищаль к колену, поворошил костер. Ему бы веток да хвои, сухого мха – разгорелся бы так, что побоялись сунуться. А где ж взять те богатства? Он разрыл снег, нашел несколько шишек и хвойную лапу, пожелтевшую с осени. Вот конец для государева казака – быть пожранным диким зверьем! Не в схватке пасть, выполняя долг свой. А здесь, в глухой чаще, стать голыми костями… Вой подбирался все ближе. Стая, оголодавшая в зимнюю бескормицу, сверкала глазами средь деревьев. — Святой Георгий, сохрани от псов своих ретивых. Сохрани не ради жизни моей суетной – ради женки и сына. Матерый, бурый с подпалинами волк был виден в отблесках костра. Вожак, первый лезет на рожон. Стаю свою прокормить хочет, зачем-то подумал Петр. Пищаль в руках его дрогнула, страшно быть разодранным на куски да без Божьего благословения. Волк вышел на свет – похож на дедова пса, только ступает иначе, сторожко. Петр зажег порох, выстрелил в третий раз. Ворог отпрыгнул, заскулил, но в кустах послышался дружный вой. Теперь защиты не сыскать. Петр стиснул в руке саблю и, поминая Георгия, волчьего пастыря, принялся ждать – то ли звериных зубов, то ли подмоги. Обнять бы женку да погладить ее гладкий бок, прижать бы к сердцу своему Фомушку, а потом и умирать можно… Скоро костер потух – остались одни угли, что не испугали бы даже волчонка. Песня, голодная, в несколько глоток, подступала к Петру все ближе и ближе. И, когда в памяти своей стал раз за разом воскрешать синие женкины глаза, держа в одной руке острую саблю, в другой – нож, заслышал человечьи разговоры, а потом и братнин высокий голос и выдохнул: жизнь. * * * Вогулы лопотали по-своему – средь гула их слышно было «салыуй» и «пилтал»[82]. Ромаха обнимал старшего братца, даже шутил что-то про заговоренных казаков и волчьи зубы. Тут же забрал у Петра саблю и пищаль, будто братец враз сделался слабосильным после волчьей осады в несколько часов. |