Книга Рябиновый берег, страница 44 – Элеонора Гильм

А ежели бы утопла? Ежели бы не зацепилась пальцами за кромку льда, не потянула себя вверх, корябая кожу, соскальзывая по кромке? Ежели бы Домна не спохватилась, не вытащила, обзывая при том молодой сукой и волочайкой?

Сейчас поздно о том было думать. Уцелела, спаслась! И благодарность – не к Синей Спине, не к Домне – к самой жизни поднималась в ней. Нютка замерла, чтобы не прогнать, не забыть, каково это – остаться здесь, на белом свете.

Мужское дыхание согревало шею. Рука казалась тяжелой и сильной, будто придавливала Нютку вниз. А еще та рука оказалась на изгибе ее тела, там, где начинает вздыматься бедро. Никто еще не прижимал ее так, не обдавал жаром – Третьяк не в счет.

Рука его чуть дернулась. То ли убрать решил, то ли за похабством потянулся. И Нютка, не отрывая взгляда от иконы Богоматери, заступницы всех женщин, прервала молчание:

— Спасибо тебе…

Помедлила, не решаясь выговорить мерзкое имя, но все ж выкашляла:

— Спасибо тебе, Петр. Согрелась я.

Тут же выскочила из-под горячей руки, засуетилась, забегала, отыскивая сухую одежу, набросала ее на себя, да слоями, словно капуста, лишь бы получше скрыть плоть. Отодвинула заслонку в печи, поглядела на объятые огнем дровишки, захлопотала, накрывая на стол. И все боялась, что Синяя Спина рыкнет ей: «Возвращайся девка, благодари ласкою за спасение».

Но он только взял краюху хлеба, выпил целый ковш кваса и ушел, зыркнув так, что Нютка чуть не выронила бадью с водой.

Она, пытаясь забыть про купание свое в проруби, про злую Домну, про весь нескладный свой день, до ночи стряпала хлеба и пироги с моченой клюквой, найденной в подполе. А потом, вытащив из печи румяные кругляши – ладные вышли, будто у хорошей хозяйки, села за стол, горестно подперла рукою звеневшую от усталости голову и прошептала:

— Чудной ты, Синяя Спина. Меня зовут волочайкой, была я под самым боком. А ты не… – Здесь Нютка покраснела, будто не сидела одна-одинешенька и кто-то мог ее услышать.

Она накрыла пироги льняной тряпицей, поставила похлебку в печь, чтобы та томилась, насыщалась теплом… «Как я от мужика», – подумала сонно Нютка и, укрывшись толстым одеялом, подогнув под себя озябшие ноги, тоненько вздохнула.

* * *

— Знаю тебя как доброго воина… Сколько лет – не упомнить. – С высокого тона Трофим сбился на обычный, но продолжил громко: – Отродясь такого срама не было! Оставить дозор и бежать за бабьей юбкой. – И еще долго о том же.

Не было нужды в таких речах, Петр и сам знал, что провинился. Еще в первый год службы дубинкой вбили в новиков: выполнять всякое распоряжение сотника и десятника, отвечать головой, ежели нарушил его веление.

— Были бы в Верхотурье, выпороли бы тебя, Петяня, да в темницу посадили. – Трофим говорил спокойней, будто и сам жалел одного из лучших своих людей.

— Батя… – Петр открыл уже рот, чтобы благодарить Трофима за милость: не велит пороть, не собирает людей для бесчестия.

Но тот оборвал его, резко махнул рукой – саблей слово перерубил.

— Ворачивайся в башню, смени Афоньку. И до утра думай, чего сотворил.

Петр склонил пред ним голову, уже не осмелился молвить: «Батя» – так иногда казаки уважительно звали десятника. Многим он заменил отца, павшего в бою с киргизами, татарами. Служилые почти всегда шли тропою отцовой, дедовой. И часто буйну головушку складывали, не прожив и трех десятков. А Трофим был словно заговоренный: лез в самое пекло, и всякий раз выходил целехонький.