Книга Ведьмины тропы, страница 101 – Элеонора Гильм

Аксинья говорила все тише. Вевея уже спала, щеки ее были бледны, точно у девицы из сказки. Молодая и сильная плоть ее, казалось, гнала прочь лихорадку. Но отчего-то слабость не уходила, и Аксинья терзалась: а ежели не выздоровеет?

Она прошла мимо хворых. На одной поправила одеяло, другой вытерла слюну, капавшую на постель. Старая черница попросила ее: позови матушку Анастасию, скоро уйду на небеса.

Полночи настоятельница отпускала призрачные грехи и провожала в мир иной праведницу. А на следующий день старушка съела миску похлебки и, кажется, передумала умирать.

Дни текли один за другим, уже минула Троица, уже зацвела земляника по полянам, теплое лето баюкало леса, поля и гряды, а скит все не обретал исцеление.

* * *

— Вевеюшка… – Аксинья гладила тонкую руку послушницы и сдерживала слезы. А те все капали, капали, точно летний дождь.

— Помру я, да? – Ее шепот было не разобрать. И лишь сердцем Аксинья понимала, о чем говорит девчушка.

— Оправишься ты, голубка моя. Все будет ладно, – врала знахарка. А что еще могла она сказать той, из которой хворь выгнала всю жидкость и кровь?

— Ты скажи Ванюшке, передай, люб он мне, – вновь повторяла Вевея.

И знахарка слишком быстро кивала, не зная, как она передаст что-то неведомому Ванюшке.

— Выпей романовой травы. – Она достала кожаную бутыль и протянула больной.

Та пригубила и, умоляюще глядя на знахарку, пошевелила губами.

— Сказку хочу, – угадала Аксинья.

Посреди жаркой летней ночи, под пение птиц рассказывала, как девица увидела сон про добра молодца, как шептала каждой слезинке: «Найди его и передай, как худо мне», как рассердилась старуха, услышав про мечты девицы.

— Мертвая вода раны от вражеского меча залечит. Живая вода жизнь в тебя вдохнет, и станешь лучше прежнего, – каркал ворон над телом убитого молодца, поливал его мертвой и живой водой. А когда молодец открыл глаза и сделал первый вздох, то сказал: «Я вызволю ту девицу из горы темной да в жены возьму».

Иссушенная рука Вевеи дрогнула, и легкий хрип сотряс измученное хворью тело. Когда Аксинья склонилась к ее груди, послушница уж не дышала.

Утром заливалась слезами Зоя, скорбела по своей подруге, сестра Нина сказала, что радоваться нужно, и все промолчали. Вевею обмыли, облачили в чистый саван и предали земле. Лихорадка щадила старых и увечных, проживших долгую жизнь и изнуренных несчастьями, забирала юных и полных сил, тех, кто еще не вкусил плодов радости. И отчего так происходило, не ведал никто.

Той ночью Аксинья растеряла счастье, жившее в сердце. Со смертью юной Вевеи словно чернота застилала душу ее. И казалось, что все останутся в скудельнице^[81] за обителью.

— Кар, – подтверждали вороны.

Мертвая и живая вода не помогут. Степановы слова утекли куда-то под землю.

Петры-Павлы^[82] накормили людей сытными пирогами, свежей рыбой да дичью, а землю – влагой. Хмурились тучи и проливались дождем, выглядывало солнце, и вновь лил дождь. Еремеевна напоминала всякому, что два дождя обещают хороший урожай, и шла проверять капустник.

С появлением новых насельников на Степановой заимке – так ее величали теперь все – уклад обрастал новшествами. Завели гряды с репой, капустой, редькой, чесноком и луком. По настоянию Анны Рыжей посадили укроп да иные пахучие травы. «Для Аксиньи. Вернется она – обрадуется, сердечная», – объясняла она, выдергивая сорняки и взрыхляя гряды. И никто не пытался возразить молодухе.