Книга Счастье со вкусом полыни, страница 117 – Элеонора Гильм

— Наши деревенские иное говорили.

— Люди глупы, – резко оборвала молодуху Аксинья. Та обиженно надула губы.

Ребенок весь день бурно ворочался в утробе, забавник. Аксинья уже привыкла считать, что носит мальчика, обращалась к нему ласково и знакомо: «Феденька», гладила острый живот. И всякий раз предвкушала радость в синих глазах Степана. Неужели она родит ему наследника?

— М-м-м. – Горбунья вышла из темного угла за печкой, где занималась черной работой. Перебирала коренья, лук и репу, строгала лучины, вязала бесконечные теплые чулки.

— Что? – Аксинья всматривалась в грубое лицо Горбуньи и чувствовала жалость.

Повитуха показала на себя и на Аксинью, вновь на себя, качнула ногой, словно пиная кого-то.

— О чем она? – Аксинья не могла разгадать затеи. Горбунья всегда казалась спокойной и отстраненной, а здесь движения ее были быстры и порывисты.

— А, я поняла! – Анна даже подпрыгнула на лавке. Горбунья все показывала, точно не могла остановиться. – Она… она говорит, что вы похожи – ты и она. Обе исцеляете… И вас все пытаются пнуть… Обидеть!

Горбунья закивала головой, ее полуседые волосы выбились из-под темного платка. Аксинья, повинуясь внезапному порыву, подошла к ней и протянула руки, чтобы обнять ту, которой повезло куда меньше. Горбунья подняла глаза – зеленые, словно тина в речном затоне. Она потянулась уже к Аксинье, неодолимая сила притягивала подобное к подобному. Но… Горбунья издала резкий звук – всхлип? – и выбежала из комнаты. Душегрея обтянула горб, движения были неловкими и порывистыми.

— Разревелась баба, – сказала Анна очевидное.

После Рождества Степан Строганов с верными людьми выехал из Сольвычегодска в далекий стольный град. Подвода в двадцать саней с основательной поклажей растянулась на добрых пятьдесят верст.

В лихие времена везти богатства через всю Россию – тяжкое бремя, и Степан не ведал отдыха. На белоснежном жеребце носился он из одного конца в другой, строжил казачков, отправлял дозорных, чтобы разведали, нет ли разбойников на дороге. Строгановские служилые, проверенные десятками походов, съевшие пуд соли и пуд пороха, казались надежней железа. Да только и его ржа берет.

Голуба, правая рука – Степан ухмыльнулся и глянул на пустой рукав – плелся в хвосте обоза на смирном жеребце. Он не носился, точно подгоняемый бесами, от одних саней к другим, не сыпал шутками, не хохотал, не подкидывал шапку… Ходили по деревням сказы, Степан о том слыхивал, что детей лешие меняют, подсовывают вместо них своих лешачат. И Степану казалось, что друга подменили вороги.

— Пантюха! – гаркнул ему в ухо, и Голуба вздрогнул, точно сенная девка.

Подменили, как есть!

— Степан, что озоруешь-то?

— Лучше озоровать, чем тоску в душе месить. Друг, подними нос.

Голуба улыбнулся, блеснув дырой меж зубами, что становилась шире год от года. Степану сказали бы, что друг его скоро станет тихим и смурным стариком, не поверил.

— С Москвы вернемся – и довольно мне, – точно услышал его думы Голуба.

— Чего ж довольно?

— Всего. – Голуба отпустил узду и показал на сани, вытянувшиеся вереницей, чахлые деревца и серую хмурь небес.

— П-ц-ц-ц. – Степан выдохнул воздух, и жеребец понесся вперед. Худо придется без Голубы, да каждому своя мера жизни и работы.

Ежели бы отец вздумал убрать из семейного дела иль хвороба пришла, украла силы, Степан лучше б утонул в Каме. Пусть схоронят за церковной оградой на радость чертям!^[91] Приклеить зад к лавке, целыми днями орехи щелкать да грамотки ворошить – для мужика поганая участь.