Книга Счастье со вкусом полыни, страница 21 – Элеонора Гильм

— Как красивы! – Взяла чудную вещицу в руки. Не встречала такого мастерства: напоенные красками иных земель, камни переливались, отражая огни светильника.

— Фирюза, говорят на родине моего отца.

— Бирюза. – Аксинья взяла в руки прелестное ожерелье и вспомнила вещицы, что украшали когда-то юную шею.

Она не ходила в замарашках, знала толк в красоте. Целую жизнь назад жена кузнеца Григория Ветра могла себе позволить украшения. Да только давно ушли те года, та любовь… На чьем пальце то кольцо с бирюзой, чью шею обвивают те длинные бусы?

— Червленый яхонт^[29]. Такой пристало носить боярыне или той, что завладела сердцем богатого мужчины. – Купец смежил припухшие веки и скорчил довольную гримасу, будто он покорил того богача.

Аксинья отвела руку с серьгами несказанной красы. Не нужно искушать сердце роскошью: всяк сверчок знай свой шесток.

— Нютка, ты выбрала?

— Мамушка, его хочу! – трясла дочка ароматным кувшинчиком. Как бы вновь из рук не выпал!

Аксинья быстро вытащила из мешочка, прикрепленного на поясе, монету и протянула ее Агапке. Тот проверил на зуб, поклонился со всем почтением, но на прощание сказал лукаво:

— Возвращайтесь, госпожи. Мои сокровища вас еще удивят.

Аксинья вышла из лавки, долго моргала привыкшими к полутьме глазами. Они с Нюткой словно переместились в какое-то сказочное место – хоромы подземного царя? Логово Змея Горыныча? Эти богатства далеки были от кипучей и простой жизни солекамского люда, от круга забот Аксиньи.

Не собирался Степан баловать знахарку и рядить в яхонты да смарагды: стара, ворчлива, руки красны от непрестанной работы.

— Мамушка, лавочник знает, кто мой отец!

— Да, не зря он так кланялся нам.

— А мы к нему вернемся?

Аксинья не успела ответить дочке, на них налетел рассерженный Третьяк и битый час возмущался непомерной глупостью бабьего племени.

* * *

Обратная дорога выдалась веселой. Следом за санями несся такой вой, что на них оборачивались прохожие. Мальчишки бежали следом с криками: «Бесы!» Пять клеток, закрытых дерюгой, прятали от прохожих то, что купила Аксинья.

— Мамушка, отчего они плачут?

— От страха, от разлуки с домом.

Четыре клетки давно молчали, смирившись с тряской и путешествием в никуда. А пятая продолжала завывать на все лады. Самим чертям в преисподней сделалось бы тошно – и они не вынесли бы такого крика.

— Знахарка, да утихомирь… – Третьяк закончил смачным ругательством.

— Ты на хозяйское добро рот не разевай. Сиди правь лошадьми.

Сани завернули во двор, Аксинья, не дожидаясь помощи слуг, спустилась с возка и помогла дочери.

— Третьяк, ты покупки наши в дом занеси. Клетки в амбар поставь. И не вздумай открыть!

* * *

Аксинья обшарила все торговые ряды: кошек в Соли Камской после голодных зим сыскать было сложно. Всех хвостатых, что могли предложить торговцы, она купила, не жалея монет. Изгаженные, изгрызенные мышами запасы обойдутся много дороже.

Аксинья открыла первую клетку и вытащила белую кошечку с серыми подпалинами. Она уже переросла молочный возраст, но казалась слишком мелкой и слабой.

— Дай мне, мамушка, – попросила Нютка и с восторгом воззрилась на испуганное существо. – Будет Белянкой.

Аксинья уже стягивала дерюгу и открывала вторую клетку. Серый котенок, похоже, обладал хорошим нравом. Он сощурился, втянул воздух сарая, пропахший гнилой травой, зерном, мышами, коротко мявкнул.