Книга Счастье со вкусом полыни, страница 70 – Элеонора Гильм

Анна сгребла черепки, попыталась отряхнуть от трухи хлеб и яйца, расплакалась. Допоздна чистила избу, выметала из нее сивушный дух и черепки.

Уже в полутьме она вспомнила, что не покормила сына. Антошка, видно, заглаживал отцову вину, спал крепко, не изводил ее плачем. Анна выпростала грудь, большую, точно у дойной коровы, приложила сына к соску и запела нежное:

Антошка не скоро насытился, радостно втягивал материно молоко. Анна так и уснула, прижимая его к груди. А утром, со стоном разогнув затекшие руки, она вернула сына в зыбку, затопила печь.

Ефим и Тошка не ночевали в избе. Она обошла весь двор, заглянула в сарай, на сеновал, в давно не чищенный скотник, даже в нужник. Мужиков след простыл.

* * *

— Ну что? Что с вольной грамоткой? – Тошка явился на Троицкую субботу, когда светлая июньская ночь уже уплывала из города.

Дом Строганова располагался в конце улицы, рядом с неглубоким ручьем, весело журчавшим на дне ложбины. Аксинья решила туда увести Тошку от греха подальше. Ивовые заросли укроют их от самых любопытных взглядов.

— Ты прости, милый, – виновато говорила она и прятала глаза.

— Как так? Да что же мне делать? – От Тошки шел такой смрад, что Аксинья поморщилась. – Хожу, любого шороха боюсь. Доходили до тебя вести о смерти отца?

— Строганова, – отчего-то не смогла выговорить по-свойски имя, – о подобном не извещали.

— Строганов твой… Ужель не поможет…

— Тошка, не спеши. Чует сердце мое, обойдется все.

— Не мила мне Еловая, не мил родной дом. Как глядеть на жену? И у сестры загостился… А Георгий – буду молится, чтобы выжил… Прощай, Аксинья.

— Подожди! – Аксинья протянула ему тряпицу с монетами. – Все, что есть у меня.

— Спасибо… Они мне пригодятся. – Он растерянно улыбнулся и скрылся в кустах.

Это был последний раз, когда Аксинья видела Тошку, неприкаянного сына Григория Ветра и Ульянки.

Она открыла глаза и поняла: кто-то глядит, да без стеснения.

— Лежебока, сколько ж можно спать!

— Петухи уже пропели?

— Петухи пропели и гуси с утками.

— Да как же… – Аксинья подскочила, села, потрясла головой, чтобы прогнать сонное оцепенение.

Со Степаном спала она словно младенец и так же неохотно покидала сонное царство. Пролетели осой первые июньские деньки, царапины зажили, вместе с ними улеглась Аксиньина ревность. Смолчала, проглотила обиду – корила себя за непривычную слабость и радовалась воцарившемуся миру.

— Сегодня же я собиралась… – пробормотала она.

Чуть покачиваясь, встала, ударилась пяткой о перекладину лавки, чертыхнулась, стараясь не обращать внимания на издевательский смех за спиной, стряхнула Степановы порты, вытянула из-под них безбожно измятый сарафан.

— Да куда же ты? Отчего убегаешь, девица? – Он, кажется, решил сегодня всласть поглумиться.

— Нашел девицу, – проворчала Аксинья.

— Сарафан скидывай да про рубаху не забудь, – мягко сказал Степан, она, шумно вздохнув, подчинилась.

Аксинья сама рада вернуться к нему, хотя бабье, рассудочное, твердило: не время отлеживать бока. Кто-то скребся в дверь, звал Степана, потом Потеха – он один не стыдился того, что происходило между прелюбодеями, – звал Аксинью.