Книга Счастье со вкусом полыни, страница 86 – Элеонора Гильм

Аксинья разрезала обрубок почти на два вершка, расхрабрившись, сделала надрез и на тыльной стороне руки. Желтая сукровица все текла, текла полноводной рекой.

— Надави, – приказал Хмур.

Она давила, вытирала уже здоровую, красную, жидкость и чувствовала, что руки начинают трястись, лишь только подумает о близкой смерти того, кого любит.

Потом, уже замотав несчастную десницу в тряпицы, обложив раны листьями, она недоуменно выдохнула:

— А червь-то где?

Никакого волосника она не отыскала и переживала теперь: все ли вычистила или надобно было резать дальше?

— Червь в земле живет. Дураки такое сочиняют, – коротко ответил Хмур.

Он не ушел сразу после действа, отвязал Степана, перекрестил его, помог заполошной, очумевшей от пережитого Аксинье убрать все изгаженное.

— Пей. – Хмур по-хозяйски налил в чашу той же крепкой настойки, не обращая внимания на отрицательные жесты знахарки, сунул в руки. – Пей!

Аксинья послушалась, горячая волна прокатилась в брюховицу^[68], осталась там, разнося тепло и неясное умиротворение по всему телу. Аксинья так сидела еще некоторое время, глядя на Хмура с благодарным удивлением. Наконец она поняла, что веки смыкаются, что еще чуть-чуть – и она уснет прямо здесь, за столом.

— Я посижу с ним, – пробурчал казак, и Аксинья впервые за последние дни ощутила, что, возможно, не все потеряно.

Степан, могучий, десятижильный, одолеет малого водяного червя.

* * *

Собаки звонко лаяли, Нютка спросонья узнала в их разноголосице звонкое «тяв!» Черныша и улыбнулась. Славный пес смягчал тоску по деревушке, по друзьям, по вольной жизни. По родителям, что взяли да уехали, не сказав ни словечка.

Она потянулась, зевнула во весь рот, слишком громко, покосившись на иконы, перекрестила рот. «С зевком может в рот нечистая сила попасть», – говорили в Еловой, Нютка не забывала об этой угрозе.

Нацепив на себя рубаху, она скатилась с лестницы. Холодные доски приятно щекотали ступни, в доме разносился уже сладкий запах утренней стряпни. Нютка припустила мимо теплых сеней: ежели Лукаша увидит, тут же начнет нудить или приспособит к какой-нибудь работе. Другое дело – Еремеевна или Маня с Дуняшей, те угостят свежей постряпушкой, что-то веселое, ласковое скажут, придумают какую-то забаву: булки корицей посыпать, пыль сметать с поставцов. Нюта приметила: с Еремеевной любое дело в радость, со сказками да прибаутками.

— Суса-а-анна…

И что ж за привычку взяла звать полным именем? Ведь давно матушка решила: пока скачет кузнечиком и девчонкой себя мнит, будет Нюткой, а как лебедушкой поплывет, невестой станет – так в Сусанну обратится. Озорница, не слушая криков Лукаши, выскочила на крыльцо босая.

Нюта вспомнила, как Малой учил ее съезжать по перилам – крашеные, скользкие, они похожи были на ледяную горку, сейчас, чтобы убежать от этого бьющего в спину «Сусанна!», она подоткнула подол и поехала с визгом.

— Остановись! – Надоедливая Лукаша пыталась вровень с ней спускаться по лесенкам.

Да куда там! Нютка уже бежала по земле, а Лукаша ползла где-то… Муха навозная!

— Третьяк! Помоги… Сусанна… – Лукаша, задыхаясь, кричала что-то невразумительное, но хромой понял и вцепился в Нюткин подол.

— Ты… Отпусти меня! Я дочь Степана Максимовича! – Нютка уже знала, что эти слова действуют на всех словно волшебное заклинание.