Онлайн книга «Обмануть судьбу»
|
Настой из мяты и душицы заварила, чтобы в бане дух стоял приятный. Новый сарафан из ткани заморской, дорогой надела, бусы жемчужные в три ряда. Села ждать мужа. Долго ждала, уже смеркалось, когда Григорий, весь черный, чумазый, согнувшись в три погибели, зашел в избу. — Праздник какой? – за обе щеки уминая рыбу, пареные овощи и пироги, с набитым ртом вопрошал он у загадочно улыбающейся жены. — Да, Гришенька, праздник у нас. — Для Троицы поздно, для Спаса рано… Сама нарядилась, яствами весь стол уставила… — Ешь, муж мой яхонтовый, ешь. Я и баньку затопила… Все честь по чести… Еле отдышавшись после еды, муж отправился в баню. Она пошла следом, сбросила всю одежду в предбаннике и помедлила минуту. — Ты? Удивила, жена. – Григорий охаживал плечи березовыми ветками. — Дай попарю я тебя, сокол мой. – Аксинья выхватила веник у мужа. Она вложила всю свою злость, все свое возмущение неверным мужем и хлестала его веником так, что привычный к бане мужик завопил: — Ты что? Аксинья! Налегая веником, уж потерявшим часть листвы, на те места, которые вершили непотребный грех с Марфой, Аксинья не выдержала: — Русалок ты ждал? Или Марфу-полюбовницу? — Марфу? Ты про что говоришь? — Кто ночами с ней кувыркается! Да как ты мог, черт окаянный! — С Марфой? С коровой лупоглазой? На черта она мне сдалась! У меня жена есть! – Муж так искренне протестовал, что Аксинья стала остывать. — Сейчас кипятком оболью! Правду говори, где был? — Ох, злая у меня жена! — Говори! – с ковшиком Аксинья стояла над Григорием. — Был раз у Марфы в избе! Не обливай! Девки да парни дурью маялись. Сам не знаю, чего пошел. Скажу правду – не поверишь. На берег я ходил. В то место, где закрутилось все у нас. Шалашик там соорудил, ночи-то теплые, спи не хочу. Там и дышится легче. — Один? На берегу? — Да. Думал я, почему у нас неладно складывается? Почему я как чужой для тебя? — Чужой… Да нет же, ты мой, родной. — А смотришь так, будто сквозь меня. Не замечаешь. Я ж человек живой… — Прости меня. Напала тоска на меня я, никак из нее вылезти не могу… — Вот сейчас и начнем, – схватил жену за потерявшее округлость бедро. Разгоряченные, с мокрыми волосами и шальным блеском в глазах, они почуяли, что страсть к ним возвращается, что через все беды должны они пронести то, что связывает их крепким-крепким узлом. Прижав к себе жену, Григорий стал подминать привычное тело под себя, покачнулся – и оба, потеряв равновесие, повалились к стене. Баня, как искони было принято на Руси, топилась по-черному, стены и потолок покрывал слой сажи, который после каждой топки смахивали… Стоило печку затопить – и все по-прежнему. Аксинья с Григорием вымазались в саже и долго хохотали, глядя друг на друга. — Ишь, смеется тут, – провел грязной рукой Григорий по лицу жены, оставив черные полосы. — Ты как чертенок! – озорно засмеялась Аксинья, оставив отметины на груди мужа. — А ты моя подручная! Скоро будешь такой же черной, как я, – опять прижал к себе жену Григорий. — Побежали до речки! В бане мы долго отмывать это будем, сколько воды изведем. Спят ведь все, – нежданно предложила Аксинья. В наспех накинутых рубахах, взявшись за руки, хихикая, как малые дети, они побежали к Усолке. Прохладная вода пахла водорослями, мягко приняла их в свои объятия, ласково качала, как мать в колыбели, смывала все горести и печали. Долго барахтались они в воде, Аксинья громко визжала, когда Григорий внезапно пропадал и, как водяной, тащил ее вглубь, крепко прижимал к себе. Плохо спавшая бабка Матрена ворочалась и пугливо ворчала: |