Книга Обмануть судьбу, страница 83 – Элеонора Гильм

— Непривычно как! – ощупывал Ефим легкую головешку. Лысый, лопоухий, он стал куда забавнее: яичко с рыжими бровями и ресницами.

— До свадьбы отрастут, – улыбнулась Аксинья.

Скоро Фима стал ее наперсником во всех хозяйственных делах, собеседником и другом. Быстрый, выносливый, жадный до работы, он был не похож на своего беспутного отца и безобразничал больше от скуки, чем от зловредности. Григорий радостно хмыкал, наблюдая, как чисто стало во дворе и хлеву, как блестит черная шкура Абдула, как радостна и весела Аксинья.

* * *

Дождливым августовским вечером Анфиса пришла к подруге вся в слезах. Шумное горе всегда спокойной, рассудительной Фисы поразило Аксинью.

— Что случилось-то? Скажи толком?

Месяц назад Анфиса с девками ходила по лесу, собирала чернику. Лукошко все не наполнялось, ягода еще не налилась спелостью, и Анфиса уходила все дальше от подруг. Увлекшись сбором ягоды, уродившейся крупной в отдаленном черничнике, она спохватилась лишь к обеду: никто на ауканье не отвечает. Схватила Анфиса лукошко, только собралась бежать в деревню, а чья-то горячая ладонь сарафан ей задрала.

— Будешь орать, шею сверну, – пообещал мужской голос, и девка поверила.

Недолго раздирал ее мучитель, быстро насытил свое естество. Анфиса успела только понять, что мужик, страшный, заросший, ей не знаком. Глотая слезы, Анфиса вернулась домой и никому до сей поры о горе своем не сказала.

— Забеременела ты от насильника? – допытывалась Аксинья.

— Нет, Аксинья, Бог миловал.

— А что ж тогда?

— Сватать меня завтра приедут. В городе зимой еще приглянулась я солевару. И он мне люб. И свадьба скоро… А что ж делать, честь я свою потеряла! – рыдала девка.

— Эти ж разбойнички чуть надо мной не сначильничали.

— Да?! – сквозь слезы изумилась подруга. – А как же спаслась ты?

— Муж обоих…

— Убил что ль?

— Да, – больше ничего Аксинья вымолвить не смогла. Вспомнила тот страшный вечер, и зашлось сердце, затрепыхалось.

— Поделом им. Я рада их смертушке. Поганцы!

— Что сразу мне не рассказала?

— Так стыд душу застил. Что ж делать теперь?

А чем поможешь? Девства не воротишь.

— Правду жениху не рассказать. Позор. Да… – Аксинья не видела выхода.

— Бросит он меня сразу. Любит, знаю. Но не свяжет себя с нечистой невестой.

Поплакали молодухи, долго судили-рядили, а путного ничего не придумали. Какая дорожка у порченой девки? Либо в обитель монашескую грехи отмаливать, либо вековухой у родителей или братьев, если смилостивятся над непутевой.

* * *

Жизнь текла своим чередом. Становились холоднее ночи, предвещая скорое наступление осени. Звезды казались на темном небосклоне огромными, перемигивающимися светлячками. Аксинья с Григорием порой сидели на крыльце и любовались небом. Прощались с жарким, принесшим им счастье летом.

— Смотри, Гриша, Гусиная дорога!^[48] Действительно, будто птичья стая улетает на юг.

— А крымцы именуют Соломенной дорогой. Три вора у соседа солому украли, стали ее увозить. А она сыпаться давай на землю. Взмолились они: Аллах, скрой грех наш. Внял он их молитвам и поднял солому на небо. Булат рассказывал мне, сопляку.

— Булат… А кто он?

Аксинья почувствовала: не хочет муж отвечать. Пересилил себя:

— Булат – учитель. Всем, что умею, я обязан ему.

— Он был твоим хозяином?

— Нет, кузнецом. Когда-то он был таким же пленником, как и я.