Книга Асины журавли, страница 64 – Елена Чумакова

На берегу было еще темно, небо на востоке только начало сереть. На палубе сновали черные тени рыбаков. С моря тянул холодный ветер, погода портилась.

— Эй, пассажиры, поторапливайтесь! До свету мы должны быть в открытом море, подальше от берега, – окликнули их с катера.

Палуба качнулась под ногами Аси, и она едва удержала равновесие. Ей помогли спуститься по крутой лестнице в трюм. Она устроилась на каком-то тюке и попыталась вновь заснуть. Над головой, на палубе звучали голоса, раздавались торопливые шаги. Застучал мотор, катер задрожал ему в такт. Голоса и шаги стихли, катер шел в открытое море. Чем дальше он отходил от берега, тем сильнее становилась качка. Ася почувствовала головокружение и подступающую тошноту. Она торопливо вскарабкалась по трапу вверх. Едва успела добраться до борта, как ее вырвало. Стало немного легче, но тошнота и головокружение не проходили. Восток уже алел, занимался новый день, но Асе было не до морских пейзажей. Волнение на море усиливалось, нос катера то взмывал вверх, то зарывался в волну. Измученную путешественницу окатывало брызгами, она промокла насквозь, но о том, чтобы спуститься в трюм, даже думать не хотела. Здесь, под освежающими брызгами, обдуваемая ветром, она хоть как-то справлялась с тошнотой. Зеленый от морской болезни ротмистр принес брезентовую накидку с капюшоном, набросил на спутницу, сел на палубу рядом, укрыв плечи полой накидки. Так и сидели, прижавшись боками под одной накидкой, вцепившись в железную тумбу с намотанным на ней канатом, чтобы не смыло волной с палубы, с тоской глядя на бескрайнее море. Ни думать, ни молиться сил не было. Казалось, мучениям не будет конца, но ничто не вечно, кончилось и это плавание. Из-за волн катер не смог пришвартоваться к пирсу, пришлось путешественникам прыгать в воду. С трудом, мокрые до нитки, выбрались они на берег.

До Ялты шли пешком. Ася брела за своим спутником и размышляла, что заставляет Белозёрова так ее опекать, делиться крохами еды, заботиться, чтобы не сбила ноги, чтобы не разболелась? Ведь она ему никто, едва знакомая женщина, обуза… Молодому здоровому мужчине побег из оккупированной Одессы в одиночку дался бы легче… А вдруг он потребует благодарности? А если потребует, то какой? Вроде бы, ротмистр не похож на человека с дурным умыслом… Всё это время и сейчас она в полной его власти, однако он не воспользовался ее беспомощным положением. Неужели на свете существует бескорыстие и благородство? Или она чего-то не понимает? Может, он ждет каких-то слов, обещаний? Эта неопределенность мучила, порождала одновременно и чувство вины, и тревогу. Так и плелись они по обочине пустой дороги молча, на разговоры сил не осталось.

В Ялту вошли вечером и словно попали в прошлое: по бульвару катились коляски и моторы с нарядными дамами под кружевными зонтиками, гуляли парочки, чистенькие дети с боннами, среди гуляющих мелькали французские и английские мундиры, на открытых верандах кафе и ресторанов висели разноцветные фонарики, играла музыка. Это так отличалось от жизни в большевистской России, от разрушенного Ярославля, голодной Одессы! Асе казалось, что она спит и видит сон. Но что-то было в этой беззаботности ненадежное, показушное. Может быть, такое ощущение вызывало обилие военных мундиров?