Книга Асины журавли, страница 80 – Елена Чумакова

Федор Иванович сел к роялю и запел «Эй, дубинушка, ухнем!». Ася подошла к роялю, подхватила песню. Они пели одну русскую песню за другой, то дуэтом, то поочередно. И постепенно души их светлели, обиды съеживались. Даже воздух, казалось, наполнился русским духом, запахом сена и лошадок, волжской свежестью, ароматом луговых трав.

Вернувшись в свой дом в парижском предместье, Ася под впечатлением от вечера долго не могла заснуть; вспомнилось детство, родительский дом, сосновая роща за околицей, ловля пескарей в Урочи, поездки в Ярославль по престольным праздникам, малиновый перезвон колоколов… Россия…

Материальные проблемы вынудили супругов вновь отправиться в концертное турне по городам Европы. В Берлине им неожиданно встретился все тот же Гуревич. Генерал Соколовский хотел избежать близкого общения, отказаться от совместного ужина, но старый приятель сказал, что по его просьбе один из сотрудников торгового ведомства разыскал родных Анастасии Трофимовны и Максима Игнатьевича. Он сумел с дипломатической почтой передать от них весточки. Как можно было отказаться от встречи? В назначенное время супруги приехали в небольшую пивную на выезде из Берлина. Здесь Асю никто не знал. Полутемный зал освещался только лампами под красными абажурами, висящими в ряд над барной стойкой. Гуревич передал один конверт Асе, второй Максиму.

Ася достала из своего конверта три фотографии и письмо. На первой фотографии был ее дом в Яковлевской слободе, целый, не разрушенный. Перед крыльцом стояли лошади, запряженные в сани, над крыльцом – советский флаг и вывеска, написанная криво белой краской на кумачовом полотнище: «Сельсовет». В окнах не видно ни портьер, ни цветов, только кипы папок и газет на широких подоконниках.

На второй фотографии Ася рассмотрела родительский дом, а перед ним две бабы, смотрят в камеру фотоаппарата растерянно. В одной она узнала постаревшую сестру Варю, а в другой племянницу Марусю, превратившуюся из тоненькой девочки-подростка во взрослую женщину. Обе одеты одинаково, в телогрейки и темные шерстяные платки. Дом выглядел ветхо: крыша просела, крыльцо вросло в землю, ставни на окнах растрескались.

На третьей фотографии был скит: деревянная церковь, пара строений в низине в окружении тайги. От церкви к дому вереницей бредут по снегу черные фигурки монашек.

Письмо было написано аккуратным почерком Вари.

«Родненькая наша сестра Анастасия! Спешу сообщить, что мы все живы и здоровы, чего и тебе желаем.

Добрый человек из Москвы сообщил, что ты жива, но мыкаешься в чужой стороне. Возвращалась бы ты домой, в родную слободу. У нас теперь тихо и спокойно, живем неплохо. Только вот дом твой экспроприировали под сельсовет. Он ведь не наш, а твой, вот нас и выселили. Сказали, ежели хозяйка вернется, то и дом ей вернем.

Муж мой, Захар, по-прежнему учительствует. Сердце у него стало болеть, ноги сильно отекают. Фельдшер говорит, лекарства нужны, только у нас в слободе их нет. Маруся закончила в городе курсы и тоже теперь учительствует вместе с отцом. Сынок Федор уехал на комсомольскую стройку Днепрогэса. Это далеко. Но письма пишет, не забывает нас с отцом. А Иван, брательник наш, в Ярославле на шинном заводе работает. Женился, недавно дите у них народилось: мальчик, племянник твой.