Книга Анчутка, страница 140 – Алексей Малых

— Шо, Мирослав Любомирович? — со двора донеслось. — Она и ничего и не… — это конюший, спотыкаясь, прибежал мигом, под окном встал, вверх засматривается, от солнца глаза щурит, затеняясь от того, руку ко лбу приставил, да Сороку увидав и вспомнив о давешней с ней встрече, как-то растерянно запнулся на Мирослава, удивлённо зыркая.

— Что говоришь?

— Шо велел, боярин, сделал — Любава Позвиздовна поминок утром получила.

— Благодарствовала?

— Ничего не сказывала — зевнула токмо…

— Ясно… В книговницу зайди, только лапти сними — в помёте перепачканы, — а тише добавил, — тут девица одна растаралась, до блеска всё крылами своими птичьими вымела.

— Шо?.. — недослышал тот.

— Мне твоя помощь здесь нужна, иди сюда, говорю — на горейской грамоте читать будешь, самому нет охоты! — рявкнул, что у Сороки уши заложило.

— Да вы шо? надо мной глумитесь?! Я ведь ейной грамоте не обучен. Я и на кириллице, да хоть на глаголице! не умею… Когда оглашенным ходил, даже крещать не хотели от того что не способный. Еле Символ заучил.

— Эй, Лушка! — затянул в другую сторону, от того отмахнувшись. Немного на плечо Сороки навалился, ту от окна отстраняя, сам через подоконник свесился, кричит во двор. — Лушка! — гаркнул покрепче.

— Будет тебе, боярин, ёрничать, — Сорока насупилась, а сама думает, сейчас весь двор ещё прознает, что грамоте обучена, что языки знает, а там и до Военега дойдёт — вновь за своё примется. — Грамоту сию ведаю, но плохо, меня ей дядька Креслав обучил, — врёт и не краснеет, и тут же, предупреждая его следующий вопрос, поспешно продолжила, вереща как перед судьёй, желая от того за покаянное признание помилование получить. — Я бы сказала, откуда он ведает, если бы знала. Спросить, видно, уже не получится— убёг он уж с месяц чай.

— Ты ведь и половецкий знаешь?

— Ну?!

Мир прям на глазах оживился, лицо озарилось, да таким… таким стал, что Сорока залюбовалась — стоит перед оконцем, сзади волосы светом подсвечивает. Ветром дунуло тому в спину, что волосы свободные от кос словно нимб разлетелись — прям серафим пламенный. Попробуй не засмотрись — под рубахой внатяг мышцы бугрятся, плечи широченный, порослью щёки покрылись, а губы… крепкие, чётко прочерченные губы, чувственные… в улыбке сложились, так что зубы белые, ровные слегка проглядывают.

— Не брешишь? — серафим этот к ней наступом кинулся, выдернув Сороку из помутнения.

— Ну знаю и шо? — поняла Сорока, что кривить не имеет смысла. — Я с половцами шесть лет жила и зим столько же, — от него как от юродивого попятилась, да турабарка помешала — на неё и плюхнулась.

Мир возле Сороки уже тут как тут — в лицо пытливо смотрит, а с губ его вопрос не вопрос, но всё же больше как просьба, слетел:

— Мастером грамоты для меня станешь? — дыханьем лёгким воздух поколебал, нежно так обвеял лик Сороки, а та взгляд от них отвести не может.

— Зачем тебе это, боярин? — от того немного назад подалась, да чтоб не упасть с турабарки, в седло (сиденье) вцепилась. — У вас вон толмач имеется, и Храбр, коли нужно, тоже может подсобить…

— Толмач наш — Военегов приспешник, следить за мной станет. А я итак его падчерицей скоро оженюсь, так он тестю всё докладывать будет. А Храбр отказался, говорит, что времени у того нет, дык это и не удивительно, Олексич его при себе держит, видать за этим. Зима половецкий знала — пропала. А мне дозарезу самому охота выучиться. Ну?