Книга Анчутка, страница 202 – Алексей Малых

— Отец, не говори так. А то, что лечец не нужен, верно — Сорока тебя выходит. Смотри, как тебе уже лучше стало. Она весь день то травы собирает, то соки из них давит.

— Сорока… эта девица… — указал пальцем на Сороку, не смеющую прервать разговор наместника с сыном и смиренно ожидающую возле входа. — Беги с ней… оставь меня… я тебе свой указ даю… — зашёлся кашлем.

— Отец, не бывать этому! Я не могу оставить тебя в таком состоянии, — беспокойно выпалил Мирослав, придерживая наместника за плечи.

— Говорю тебе… уходи с ней… немедля..- сквозь рвущий кашель попытался выкрикнуть, напомнив о своей неоспоримости. — Теперь все смерти твоей искать будут — и братья Ярославовичи и… стрыя (брат отца) тоже!

Наместник плюнул кровью, вырвавшейся из его рта фонтаном, окропившим своим рудистым цветом рубаху Мирослава, а затем закашлялся, не имея сил более что-то сказать, раздирая свои внутренности окончательно.

— Прости… прости… — лишь мог произнести, глядя на Сороку, когда она, подсабливая Миру, поднесла махотку с отваром, а той лишь оставалось гадать, что простить: то что в детинце удерживал, что плетьми бить наказ дал или то, что в её честности усомнился и в краже гривны подозревал.

Долгий приступ измотал Олега окончательно, что лишь выпив немного отвара, проливая его по краям, уснул, весь покрывшись испариной.

Мирослав долго не отходил от отца, прислушиваясь к его слабому дыханию, боясь оставить, словно ощущая его скорую смерть, верно думая, что сможет прогнать её.

— Тебе следует переоблачиться, — не желая побеспокоить наместника, тихо промолвила Сорока, робко тронув плечо Мирослава, указуя на кровавую рвоту на его одежде.

Это казалось бы лёгкое прикосновение успокоило буйство в его душе, а нежный заботливый шёпот, утишил в его мечущемся сознании вихри негодования и страхований, похожих на сизые тучи, что сейчас заволокли собой закатное небо. Хмарило, тем самым ещё больше нагоняя тоску на Мирослава. Он спешил назад в палатку наместника, но не только к чахнущему отцу, но и к ней, своей любимой, к той, с которой готов прожить весь свой век простым землепашцем или охотником, да хоть кем, но только бы быть рядом с ней. Лишь с ней он чувствовал себя спокойно. Он желал ощущать это чувство всегда.

Но было ещё кое-что, не дающее покоя Мирославу, с чем не могла справиться Сорока. Свернув к невзрачному шалашику возле табуна, крадучись заглянул внутрь.

— Подсобить? — уже не прячась, спросил Мирослав перепуганного отрока.

Тот мигом спохватился, опрокинув плошку с кашеобразной мазью. Торопливо отворачиваясь и пряча спину всю в багровых пятнах и ссадинах от пытливого взора Мирослава, и одновременно кривясь от боли, натянул рубаху. Он даже не пытался обелиться, а стоял опустив голову и трепетал.

— Сорока сказала, ты просил мази. А я-то думаю, для кого? — Мирослав дёрнул того на себя, сорвав рубаху, оглядел его раны, кое-где с гнойными нарывами. Всё говорило о плохом уходе и верно о страшных истязаниях, но уже давних — несколько дней прошло точно. — Паскуда, — шикнул толкнув конюшего от себя, что тот еле устоял на ногах. — Я мог подумать на кого угодно, но тебя никогда бы не заподозрил… — голос Мирослава был тих, низок и неимоверно напряжён. — Как ты мог?

— Я стерпел бы любое истязание, — вовсе не оправдывался Федька. — Даже если бы они жгли мне брюхо (живот) раскалённым железом, терпел бы, если бы ломали мослы (кости), но они… узнали, где живёт моя мать-вдовица с моими младшими сестрицами… Я не хотел, чтоб они страдали… — говорил со смирением готовый принять любое наказание.