Онлайн книга «Анчутка»
|
Пожарище давно разобрали, да уж новую конюшню на старом месте поставили. Крышу кроют ольховыми досками. Олег всем руководит — где перстом своим указывает, где сам подсабливает. — Квасу! Квасу, — кричит. Тиун заметался, ищет, кого бы в погреба отправить, а тут Сорока на глаза попалась. Пустую махотку ей в руки пихнул да сказал передать в стряпной избе, чтоб стол поскорее накрывали, уже переживая за своего чрезмерно рассуетившегося хозяина — кабы потом припадка вновь не случилось. Сорока обвела взглядом всю эту толчию копошащуюся, вздохнула томно — суетно, бегают все, снуют из угла в угол. У Сороки голова кругом пошла от всей этой сутолоки, сама с утра набегалась уж, заразившись таким настроением — ей и работу выделили, не то чтобы сложную, нудную: то подай, то принеси, то снеси — припустила быстрым шагом к дальним клетям. Услуживать боярину ей и не хотелось вовсе — Храбра бы только дождать и бежать — сначала думала, а потом волноваться начала — уж седмица сменилась, а их всё нет. — Эй, как там тебя? Сорока?! — окликнул тиун её на полпути. — Из подклети мёду к боярскому столу достань — Олег Любомирович уж очень его уважает и никакой трапезы без него не смыслит. Сорока гукнула и по-заправски, уже достаточно хорошо изучив подворье, в подклеть направилась. Возле дровницы Палашку взором своим леденющим зацепила. Та, в саже перемазавшаяся, щепок да дров набирала, воровато по сторонам озариваясь, да никого не приметила — Сорока уж в клеть зашла. А там… полно еды: зерно, пшено, мёд бортовой, масло в горшках; а про погреб можно и не говорить — добра столько, что кормиться год можно: и солонина в дубовых бочках, и сало, а на балках под длинные шеи полотки́ (копчёные половинки) гусей подвесили. А запах! Дурманящий запах ольхового копчения раздразнил чрево столько лет впроголодь живущей Сороки. Носом повела. Во рту оскоминой свело. Слюной изошлась. Вздохнула полной грудью и задержала в себе эту воню́ благоухающую, да и выдохнула, брови печально к переносице стиснув — тятя тоже шибко любил полотки. Бывало сядет в трапезной. Её по правую руку от себя посадит. Сам разделает гуся, и дочери, своей наилюбимейшей, самый смачный кусочек красной грудки в рот положит. Да так улыбнётся, что усы к ушам как мохнатые щёчки у кота немного растянутся. Тогда сладко было, а сейчас… Сейчас горько. Подхватила кувшин, наверх по лестнице лихо вскарабкалась. А во дворе жара стоит, кувшин в миг потом покрылся, и визг тонкий словно стрела в небе прозвенел. Это стряпчий чернавку розгой возле избы охаживает. Опять. Розга свистнет, да у девки на щеке нежной черта алая ляжет. Она, тощая, руками за щёку взялась, лицо прикрывает, а розга по рукам ту полощет. Розга по плечу чиркнула, а девица выгнулась. Розга по другому, девка в другую сторону извернётся Так и плясала, не смея с места сойти. Уже и на ногах еле держится, на колени бухнулась. — Я тебе покажу, негодная! — под свист розги ту стряпчий отчитывает. — Так ты за огнём в печи следила?! Дрянь, ты этакая! Я благосклонность к тебе проявил, а ты мне неблагодарностью платишь?! — Знамо дело, какова благосклонность-то его, — хихикают дворовые, наблюдая за происходящим, словно на зрелище скоморохов пришли смотреть, а Сорока вид сделала безынтересный, да только замешкалась, приостановилась неподалёку, словно кувшин разглядывает — всё примечает. — Он эту Весту к себе на лавку взял, а за то лишнюю плошку харчей отмерил — вот и вся благосклонность его… |