Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 102 – Екатерина Блынская

— Нэ чую, мабудь, заболел трохи, – говорил Фёдор Иваныч, на вопросы Ники о Рубакине, окашивая яблони, которые в этом году налились и гнулись под тяжестью белолунных яблок.

Ника лазала в траве, собирала яблоки в корзины, в сумки, в пакеты.

— Давайте я хоть повидла ему наварю. Что ж яблокам пропадать… То ж сгноить их, что ли? – ворчала Ника, поглядывая на окна Рубакина, откуда даже в садок доносился его храп.

— Приехал бы сын его забрал… да теперь уже они не свидятся. Сын небось уже в Польше, – пыхтел, собирая граблями траву, Фёдор Иваныч. – Вот як плохо! Один сынок… и никому-то он не нужен, старый.

— Да! – согласилась Ника. – Один сынок… в ваше время модно было, чтобы один ребёнок… пожить для себя… вот нация и вымирает…

— А у меня вот вообще детей нет, – вздохнул Фёдор Иваныч. – Не нашлась такая женщина…

Ника набрала полную тачку яблок, уже ударенных с бочков, для коз, и себе пару корзин, на повидло. Нежное лето, тёплое, медово-золотое… нежное, как шёлковое облако. И в глубине этого лета зреет что-то страшное.

— Пойду мяты надёргаю… – сказала Ника. – Вон там, на пойме… Речка, конечно, ушла, а мята осталась, любит она у воды расти.

Фёдор Иваныч замер, опершись на косу, и синие глаза его растерянно заметались.

— Покосыв я там…

Но Ника, не услышав его, уже бежала к иссохшему руслу повода.

По козьей тропке, от последней хаты Рубакина, на пойму реки, которой больше не было. Не было реки, на которую она удивлённо смотрела, разглядывая фотографии, что Рубакин притащил ей пачкой. Вот его бабули, прабабушка, мать на свадьбе. Вот ещё поезжане со скрынями в подводах… Это начало шестидесятых, а ещё крепки были традиции.

— Калыновый венок… – рассказывал Рубакин, – невесте нужен. Калынатая, молодой цвет. И нияк не бывало без калыны.

Ника хорошо ещё от бабки помнила, что калина – символ перехода с того берега на этот… Мост между мирами. А невеста для своего рода умирает, переходит в другой род.

А вон там, за высохшим устьем, два километра и за балками – Украина.

Ника рвала сочные стебли чабреца и искала мяту, изредка находя кустики, по которым ползали паучки, а ивы, изогнутые над несуществующей водой речки, сорили серебром листьев. И, заходя в долинку, чувствовался влажный холод ключей и родников, которые несколько лет назад ещё поили реку, а теперь уже нечего было и поить. Завернув русло реки под Жабьим хутором, дорожные строители окончательно уничтожили питание этого речного рукава. Ника отчётливо представляла, что жизнь села зависит от реки и предки не селились на сухих местах. Они селились по берегам рек. А теперь рек нет и село изживает себя. И никак нельзя представить себе село без коров, переходящих брод, без баб на мостках, без коромысел и вёдер, без купающейся ребятни, без птичьих стад, без рыбных угодий, без бобриных хат. Это не село уже.

Но вот Ника наклонилась сорвать мяту недалеко от тропки на заросшей долинке и тут же выпрямилась. Лицо её стало белым.

— Фёдор Иваныч! – вскрикнула Ника и тут же пожалела.

Фёдор Иваныч прибежал, красный от шеи до ушей.

— Стой, стой там… Стой! Вот я дурак-то!

Перед Никой лежал дрон «мавик». Она хорошо знала, как они выглядят. Не один десяток привозила в «Сполох». Чёрные лаковые лопасти едва видны в траве.

— Живой? – спросила Ника, кивнув на дрон.