Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 128 – Екатерина Блынская

— Я понимаю. Но я же тоже потерялся! Вероника…Ты к нам ближе, чем к ним…

От этих слов у Ники похолодели щёки.

— Ты же меня не будешь перетягивать на свою сторону? – сказал Вершина тихо.

— А… хорошо… то есть тех мальчиков, которых вы взорвали в бане, и ребят в колонне на броне… и блокпост в Гуево, и Фёдора Иваныча… и кто запустил дрон… хотя знаю, и знаю меньше, чем ты. Ты, может быть, тоже знаешь?

Вершина вздохнул:

— Больше, чем ты думаешь. Я за тобой с девятнадцатого года наблюдаю.

— То есть… Никита пока не знает, пока не в курсе… думает… что я журналистка, краевед-патриот… а ты знаешь…

Вершина сжал Никину руку.

— Знаю… кто ты. Знаю, Вероника Алексеевна. Я же далеко не идиот. А вот ты… остерегись, пожалуйста, и уезжай, пока не поздно.

— Хорошо… Ну и что, кто кого пожалел больше? Выходит, ты меня. Тебя теперь убьют, Николя.

— Да, поэтому я и сказал. А смерти я не боюсь, она всюду сейчас. Я не думал, что я способен на вот это.

— Ну… это ещё Гоголь описал. Выходит, ты влюбился в панночку и Отчизна перестала быть твоим смыслом.

— Веришь… перестала… Но мне кажется, тебе надо прекратить заниматься всякими расследованиями. Не стоит. Уезжай. Тут скоро будет жарко.

— А я знала почему-то, что ты долго не выдержишь. Это ведь тогда, ну, ещё лет десять назад, эти шутки были играми. А сейчас уже нет, уже нет… Иди ко мне… Можешь мне сейчас сунуть шило в печень… или заточку … что там у тебя под подушкой.

Вершина замер.

— Заточка…

— Небогато.

— Зато надёжно… и если тебя это беспокоит, то не для тебя.

Ника улыбнулась в темноте, поймала голову Вершины и притянула её к своей груди.

— Какие вы все ребята, дураки. И братец твой… он, что же, думает, что геройствует?

Вершина вздохнул, как приговорённый.

— Он вообще ничего не думает. Давно уже. Делает то, что считает нужным.

— А ты что-то делаешь?

Вершина опустил глаза.

— Я думаю, тебе… вам… лучше ехать домой. И быть под защитой… Мало ли что.

Ника улыбнулась:

— Давай я сама решу и про защиту, и про уехать.

Оба они не могли заснуть, встали пить чай и молча смотрели друг на друга. И не очень понимали, что происходит.

На прощание, уходя рано утром, Ника поцеловала Вершину.

* * *

Проводив Нику, Вершина долго сидел на крылечке в майке и трусах и курил.

Он ещё не очень понимал, что сделал, что сказал, но чувствовал, что жестокое чувство приковало его к ней. Что нужно её спасти как можно скорее. Ника, конечно же, ничего не поняла. И наверное, это и неплохо.

По крайней мере, он усыпил её бдительность…

Он дождался девяти утра и позвонил. Выслушал, как его выговаривают, выслушал молча, после чего пошёл в сельпо и, купив водки, жестоко нахлестался. Да так, что два дня лежал с головной болью, проклиная зелёного змия.

Зато про Нику думать иногда переставал даже надолго.

Эту школу, где училась Ника в конце девяностых, должны были закрыть в следующем году.

Она оказалась нерентабельной и малокомплектной, однако Ника хорошо помнила её в начале двухтысячных, когда здесь учились дети восьмидесятых годов рождения, то есть ещё доперестроечные, те, что сейчас или вымерли от пьянки, воевали, работали или разъехались. Мало кто из них остался в селе.

Им просто здесь было нечего делать.

Ника старалась найти глазами знакомых, родственников, но в школе работала только жена её троюродного брата, седьмая вода на киселе.