Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 28 – Екатерина Блынская

В Апасово было особенно грустно глядеть на пустующие домишки, куда с Украины каждое лето приезжали дети и внуки оставшихся бабушек, хоть как-то помогали им управляться с огородами.

Теперь дети и внуки остались «за кордоном», и бабки в отчаянии и растерянности не знали, сколько они так протянут, увидятся ли со своими.

Пошёл страшный, чёрный водораздел, красная разваленная рана. Вётлы и вербы пускали молодь, зарастали козлобородником и без того брошенные «прырезки», и полностью исчез скот с перламутровых от росы поскотин.

Правда, не знающая арты, птичья армия всё ещё пела в лозяных зарослях, пушащих серенькие цыплятки почек.

Головокружительно – синее небо, налитое покоем, где-то высоко, пока все спали, исчерчивалось следами реактивных самолётов. Гудели они тревожно, и малочисленные хуторские дети, подняв чумазые деревенские рты, искали в этих следах букву-ответ, кто летает: враг или свои?

Теперь буква «Z» стала появляться везде, как и борьба с ней. В районе, в тихие полночи, когда на улице давно никого нет, машинам разбивали стёкла, а автобусам царапали бока. И наутро в поселке не было ни одного автомобиля, где бы оставалась «Z». Но в течение дня снова упрямо клеились буквы, ругались водители, понимая, что есть такие люди, которые не понимают того, что происходит, не хочет понимать. Это жизнь, её не прокукарекаешь с шестка.

Казалось бы, это неестественно, все уже знают, кто враг, против кого поднялись эти толстые, длинные, короткие, многодетные, пропитые, беззубые и возрастные резервисты и хорошенькие молоденькие контрактники, по которым вздыхали местные девушки, давно не видевшие красивых парней в военной форме.

Никто и не подозревал, что действительно, войну начинает профессиональная армия, которая будто сошла с торжественных фотографий, со столичных парадов. А заканчивают вот эти люди, разнокалиберного собрания, за годы, в окопах, в полях, в лесах, ополченцы, добровольцы, мобилизованные, ставшие подкожно непобедимыми элементами, ползущими, рубящими, колющими и режущими, наследники с батькиными «Сайгами», с дедовыми берданками и ТОЗами.

Они брали Берлин. Они возьмут всё, что захотят. Но вот что, что же будет с ними, когда они вернутся в мирную жизнь?

* * *

Никита трудно переживал отсутствие матери, которая почти фанатично любила его. В её любви было много худого, много неправильного. К старости она и сама стала совсем поехавшей, ждала его, звонила каждый день, предлагала даже выгнать к чёрту жену и найти другую. Впрочем, она с юности Никиты не терпела других женщин рядом. И львиную долю бед отсыпала собственному сыну своим матриархальным поведением. Никита был её собственностью, и он считал, порою тяжко переживая из-за долга и из-за невозможности этот долг уменьшить, что освободиться от неё только тогда, когда она помрёт.

Он даже смерть отца так не переживал. Ну, умер старый алкоголик. Зарыла его мать с бабкой, и ладно. Никита приехал в отпуск, поил тут всех, поставил отцу самый дорогой памятник и уехал. А на его могилку никто не ходил, даже Алёшка.

Памятник зарастал. Только Ника несколько лет назад, понимая, что виновата своим равнодушием перед Никитиным отцом, убиралась в его оградке. И посадила тут белую гортензию, которая росла во всём селе только у неё в палисаднике.