Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 77 – Екатерина Блынская

— Ты реально так считаешь или он тебе сказал?

— Нет, не сказал. Ничего не сказал. Но я собираюсь как-то с этим развязаться.

Плыли ещё долго. Два раза остановились купаться. Отдыхающие туристы или байдарочники приготовили стоянку у берега, дрова между деревьями, очажок и кострище. Но не успели воспользоваться.

За вторым поворотом реки был Белый Сход, пляжик, по имени сельца, что когда-то пряталось за деревьями на левом берегу. В юности тут любила собираться молодёжь. Два поворота реки… далеко от дома, какие костры тут разводили, как тут ребята валяли дурака уже в прошлом веке, на самом изломе, кромке времён, в конце девяностых…

Прямо возле воды Ника увидела норку и замерла на одной ноге, как цапля. Норка, с мокрой коричневой шкуркой, лениво прошла почти рядом, неся в зубах маленькую рыбку, едва дёргающую радужно-прозрачным мотыльковым хвостом, и прыгнув в тростник, исчезла.

— Вот это наглость, – послала ей вслед Ника. – Рыбу могла бы и отдать!

— Наготовили дров, гля… Вдруг это диверсанты… – сказала Манюшка. – Это уже приграница, может, назад давай, а? Гляди, какая-нибудь рожа вылезет из кус-тов.

Ника села на кусок сломанного дерева, давно уже лежащего вплотную на воде, когда-то сломанного или подмытого, но живого и с плетенистыми, длинными ветками, распластанными вокруг, как косы русалок.

— Вот… я была бы рада, если бы мы прижучили тут людей с недобрыми намерениями. Но пока что они все от меня шифруются. Бабуля моя была значкистом «Ворошиловский стрелок». За отличные успехи получила кожаный портфель и набор тетрадей с чернильницей-непроливайкой. Если б её в Германию не угнали… если б завистник не указал на неё… снайпером бы стала, – задумчиво глядя на воду, сказала Ника. – Она однажды прадеду чуть башку не снесла… Тот вернулся с первой Германской с винтовкой и она заряженная висела на гвозде. И как-то он с покоса шёл, а бабуля одна дома оставалась. Ей десять лет было. Она увидела его… и не признала… Как шмальнула, тот успел пригнуться. А то убила бы. Меткая была девочка.

— Помню твою бабулю… – вздохнула Манюшка. – Жаль, до сегодня она не дожила.

— И слава богу… Она бы первая на войну убежала. Двадцать пять лет на бандеровщине прожила в Ивано-Франковске. Там они злые к русским. Она хоть с ними и балакала по их, всё же… корни-то одни… А всё равно там народ непримиримый. Речью Посполитой с молочных зубов окормленный злобой и ядом к москалям.

— Ого… – выдохнула Манюшка. – Я их не люблю, западенцев…

— Да давай доплывем до горы, я хоть извести наберу… Печку надо перекладывать, надо кирпич заказать, а потом обмажу да побелю…

— Ну тогда и я наберу пол посыплю от всяких паразитов в курятнике.

— Мы с тобой сами уже почти бабки… Манюха. Станут ли наши дети нашими наследниками, скажи ты мне, ситная моя дружка… – неожиданно сказала Ника, улыбнувшись. – Научатся ли они мазать хаты кизячными лепёхами?

Манюшка рассмеялась.

— Эх, каменный век! Ты б ещё крышу тростником покрыла.

Ника достала бинокль и следила, как несколько огромных соколов с желтыми лапами что-то подбирают с воды.

— Смотри, Манюш… Вон хищники там еду нашли. Может, утопленник?

Поплыли дальше. На реке было свежо. Часто Ника подбирала весло и любовалась на ивы, роняющие с беловатых, веснушчатых от ранних весенних градов листьев белые плевочки слёз. У самого берега вода была смоляная, и на ней плавали первые кораблики павших листьев, проплывала плоская рыба, поводя глазами, а от ивовых слёз расходились круги, и, казалось, река пускает пузыри, выдыхая и вдыхая.