Книга Всё, во что мы верим, страница 108 – Екатерина Блынская

Ника медлила выводить хохлов. Возможно, что-то задумала. Или что-то случилось. Никита строил планы под разными названиями.

— Зря ты такое творишь, – осекал его Тимур, – здесь этого нельзя… И тем более не надо давать планам херовые имена.

— Ах ты Уштиблять… В корень зришь.

— Не в корень… Тут скорее педикамбо ин асинум все твои планы.

— Тимур, ты опять?!

— Я всего лишь говорю о той заднице, в которой мы сейчас. Позади нас педикамба, впереди вражеский асинум. А мы где-то посередине. Ох и воткнут нам… Как в тринадцатом стихе Катулла.

— Перестань, гребаный энциклопедист, я знаю, что ты, сука, эстет… – злился Никита.

Тимур улыбался тонкими губами, хитро смотрел степными татарскими глазами, и в остриженных шапочкой волосах его, уже тоже почти белых, но с черными прогалинами, как сорочьи подкрылки, только прибавлялся незаметно из-за суровой сдержанности еще один седой волос.

* * *

Наконец вышедшие к своим командиры повели совершенно непревзойденный накат на Ветрено и еще несколько сел поблизости, превращая кирпичи в горящие европалеты.

Горели буквально небо и земля. Хохлы отступили к Судже, где, по рассказам осведомленных, благодаря бетонному заводу, на котором трудились мирные, возникла настоящая цитадель где-то там в центре города. Но и Черкасское, и Русское Поречное, и Малая Локня, крупные и мелкие населенники пока были за ними.

Никита не мог вспомнить точно, был ли там бетонный завод, но что какие-то укрепления могли быть построены – в этом он не сомневался.

Второй Мариуполь эта Суджа. Жаль, никто не хотел в это верить.

Это действительно было странно: крепость хохлов на русской земле. Хренова Калифорния, Форт-Росс!

Именно так это виделось и хохлам, которые бесконечно снимали свои добрые дела по отношению к сдавшимся в оккупации мирным, чтоб мировая общественность, прицокивая язычками, видела в русских фашистов, а хохлов жалела, якые человечные чоловики! Троянцы бедные! Нескоро, ох нескоро еще возьмут городок Суджу!

Никто и вопроса не задал о том, почему мирные из хохлотелебачення смотрят глазами, будто их пан Вишневецкий в эту минуту колом казнит.

Однако пока коня укроповским троянцам никто не подослал, и Суджа огрызалась.

Нет, какие там злые игиловцы, думал Никита, слушая жуткие рассказы Тимура о расстрелянных в приграничных селах детях, об убитых гранатами стариках и поруганных девицах и женщинах.

Те давние дни в теплой стране, обучение контингента, черноволосые тамошние девчонки с винтовками и автоматами, синь неба над Маалюлей… Искрошенные пулями лики мозаичных святых в христианских церквах…

Цитадель Петры… Сидеть бы там, на побережье-то как хорошо…

— Собаки! – выругался Тимур, попутно пристреливая оптику, где-то в душе даже надеясь, что инверсия вычислит кого-нибудь в зелёнке.

— Мы далеко. Если они пойдут там, собаки, далеко… Не они?

Никита взглянул в прицел. В лесу было тихо.

— Погоди. Сидим пока что тихо, как спящие дети. Как наши умные собаки войны.

Это тоже оттуда. Никита улыбнулся. Было у них такое смешное подразделение, собаки. Но, может, и псы…

Это уже как семьи со своим укладом. Буратины вот были, дуболомы, десантура… Эти собаки – смешные черти. Глумятся друг над другом, чевэкашники. Командир у них был очень славный, Гога, дичь всякую творил. Погиб в Дебальцево. И эти собаки придумали себе шеврон с боевым кличем Гоги, а он был непечатный. Не станешь же носить шеврон с откровенной пошлятиной.