Книга Всё, во что мы верим, страница 63 – Екатерина Блынская

Но в то же время некоторые жители вели жизнь, не очень отличную от прежней. Кормили хозяйство, управлялись, готовили на печке и ложились спать по темноте.

В основном это были бесстрашные деды, по возрасту – дети войны или чуть моложе, которые не падали духом, а каждый день, сидя на водянистой каше и закрутках из погребов, даже что-то шутили своими цельнометаллическим ртами, поцвиркивая табачной слюной.

Они спали в своих хатах, не боясь прилетов, давали хохлам квашеную капусту и копали картошку под обстрелами.

Хохлы их не трогали, проходя мимо, потому что брать у таких было нечего. Иной раз по таким дедам мог выстрелить наемник, но, как правило, просто пугали.

Старики, в принципе, не имели ничего. В этих приграничных хатах под цвёлым шифером лохматых годов или черепицей, которой раньше славился район, из богатства был один телевизор под расшитым накомодником. Даже иконы нужно было искать писаные, в основном это были фотографии начала или середины двадцатого века в бумажных или жестяных цветах, крашенных золотой краской.

Вся их связь с миром и раньше-то была через соцработников, разве только отключили электричество, а теперь, когда соцработники убежали в Курск – фасовать гуманитарку, старики особо не опечалились.

Таким людям просто было жить, нестрашно. Они помнили еще свое детство с керосиновыми лампами и примусами. Опять же – на краю Апасово жила женщина, которая держала корову, и вэсэушшники вволю кушали творога, сметаны и молока, а женщина, немного глухая на оба уха, даже не понимала, чьи это военные.

Это Нике, только пару месяцев назад приехавшей из Москвы, было трудно.

Трудно было уместить в голове, что все это происходит с ней сейчас, здесь.

Что с прежней жизнью, как ни крути, кончено. Надо теперь сделать то, зачем она здесь.

И что Вершина рядом, что тоже не боится, что он все еще жив, по словам Голого, – хорошо.

Ника отметила про себя, что хохлов стало меньше, а наемников больше и что, видимо, это все еще секрет для народа… Чтоб не пугался, что вот так, потихоньку, подкралась третья мировая.

Ника через Голого просила передать Вершине, чтобы он в ней не сомневался, что бы ни случилось. И когда Голый доехал обратно в Апасово и зашел в библиотеку, Вершина первое, что спросил, – встречал ли он Нику.

— Встречал, – ответил Голый. – Но лучше бы не встречал. Она сказала, что будет идти с хохлами. Туда, куда они, туда и она.

— Ясно… – печально произнес Вершина. – Я все понял. Но попрощаться нам все же придется.

— Кстати, Анна Сергеевна живая… А в интернате стоят огромадные машины… С трубами в ряд.

— РСЗО, что ли?

— Мабуть… – ответил Голый. – Ну, которые дюже ахают.

— Тогда они…

— И одна через Повод в кущерях прихована.

— Спасибо, я понял, – отозвался Вершина. – А Ника там, в интернате?

— А Ника в хате там одной, тоже с хохлами.

— Черт возьми! Как она мне портит картину маслом…

И Вершина, приняв бледный вид, пошел к ручью, стуча пустотелыми баклажками.

Между Апасово и Десятым Октябрем, давно уже обросшая жалкими деревцами, тянулась цепь курганов.

Именно под ними текла ныне высохшая река, и в старые времена весь берег покрыт был строениями.

Когда-то здесь проходил путь из варяг в греки: через Сейм, в Десну, Оку, а там уже до Волги. Почти тысячу лет назад, в домонгольские времена еще, Сейм был скор течением, не то что сейчас, зашлюзованный девятью шлюзами, зарастающий и неприбранный, как пьяная баба, раскинул он свои потоки и протоки, извивался и заболачивался – без внимания властей к тому, что еще двадцать-тридцать лет – и величайшая река Черноземья погибнет бесславно.