Книга Всё, во что мы верим, страница 86 – Екатерина Блынская

И плевать на всех.

Сверху броня, а под броней херня.

Вот так, оказывается.

А как переживали такое время деды-прадеды? Бабки-прабабки? Война, по сути, и не прекращалась никогда. Так, словно печечка, остывала, ждала дров. Открой, печка, зев, я принесла тебе дров, на, гори снова.

Та обогревала, теплилась, шипела там углями. Но она всегда, всегда ела эти дрова, она ела их, ела нас и будет есть наших детей.

Так у нас тут заведено.

Рассказывали про город Рымов, сметенный степняками восемьсот лет назад.

Сейчас это село на украинской стороне, размыто, распахано городище Рымова, круглые валки укреплений – еще до Великой Отечественной войны, – окруженное курганной группой в три тысячи курганов!

Если и вправду был Рымов – Рым, возможно, о нем шла слава: пройти Крым, Рым и медные трубы!

Но Надеждино, мелкое на карте свысока, – словно копеечка, с чересполосицей мятных, голубых, серых многоугольников, копеечка, дорогая многим. Безразличие мира к ней – вселенское. Безразличие высших к тем, кто там остался – не успел, не смог спастись, – космическое.

Все, кто тут теперь, сами виноваты. Это – сопутствующие потери.

Это нормально. Скажите это тем, кто своим ртом это повторяет, не представив, как около карьера лежит убитая четырнадцатилетняя Даша с мертвым котенком во вспоротом поляками животе. Это сейчас. Или тела неудачливых солдатиков, разбросанных по лесу.

Это те, кто первым встретил хохляцких разведчиков со «шмелями» и «акашками».

В момент, когда кто-то наверху по-ремарковски поднимает стопочку над крепко сбитым столом в облагороженном фанерой блиндаже или, того лучше, на высоком приеме по поводу своего награждения, рассуждая о сопутствующих потерях, солдатики пожираемы курторговскими одичавшими свиньями. И никто никогда за это не будет наказан.

Отходить надо было срочно, давили со стороны райцентра, выбивали мощно. Ника с утра до ночи тряслась, слыша кассетные разрывы, она видела, что делает с человеком эта гадость, поэтому не очень бы хотелось так умереть.

Бесконечные дроны, как апокалиптические пруди – саранча, подбирались совсем близко. Группа двигалась медленно, выискивая деревья, заползала в самую непродираемую густоту, где можно было пролезть, только согнувшись, и бесконечная паутина на лице, молодая акация с колючками, терны нещадно царапали открытые участки тела.

Подлая война, беспримерная по подлости. С подслушиванием, подглядыванием… Никто тебе не пришлет весть принять бой там-то и там, примешь его где угодно и когда угодно.

Главы районов, не все, но были такие, что уже списали людей, сказали, что их там нет. Что люди сами не хотели уехать.

А как быть с теми, кто не смог? Сколько их таких оставалось…

Сейчас, отходя по вчерашней кукурузе в посадки, хохлы от бессилия стреляли из танков, пулеметов и гранатометов по домам. Стреляли всем подряд, чтоб как можно больше оставить разрушений.

В этих домах тоже прятались люди. Люди, которые не очень знали о том, что от тяжелой ствольной артиллерии их дома не спасут.

А тут всякое летало.

И крик хохлов и наших был один: держи небо!

Держи его, пока тянешь раненого, пока перебежками от укрытия до укрытия задыхаешься от духоты, пока жаркая вонь арты не проветрится. Держи это небо, а мы спасемся.

Ника, ориентируясь в насмерть заросшей пойме реки, спросила Краснодара напрямую: