Онлайн книга «Последние дни Помпей»
|
Твой дом украшен ветвью кипариса — Не розами прекрасными обвит. Здесь смерть и холод смертный. Покорись им! Ступай, о странник! Ждет тебя Коцит. Напрасно мы зовем тебя – не хочет Смерть отступить. Напрасно кличем мы! Твои венки увянут в Доме Ночи, Цветы засохнут в Царстве Вечной Тьмы. Ни песни удалой, ни разговора, Ни солнечной полдневной красоты… Ты Данаид печальных встретишь скоро И алчных псов! И повстречаешь ты Сизифа в споре с вечною горою — На скалах, с вечным камнем на плечах, Чудовищного сына Каллирои И Лидии правителя. Впотьмах Бредут они. Искривлены их лица И призрачен фигур ужасных ряд… Давно ждет челн. Пора и в путь пуститься. Челн ждет давно. Закончим же обряд. Спеши! Не мешкай! Средь деревьев сонных Приют ушедших, город погребенных. Скорбящие, ступайте по домам! Ступайте все – велит умерший вам. Когда звуки пения замерли, провожающие стали по обе стороны дверей; тело Апекида вместе с ложем, застланным пурпуровым покрывалом, вынесли из дома ногами вперед. Распорядитель печальной церемонии, сопровождаемый факельщиками в черном, подал знак, и процессия двинулась. Впереди шли музыканты, играя медленный марш. Эту тихую, торжественную музыку то и дело перекрывали громкие тоскливые завывания похоронной трубы; следом шли наемные плакальщицы, распевавшие погребальные песни; женские голоса смешивались с голосами мальчиков, чей юный облик еще больше подчеркивал контраст между жизнью и смертью – зеленый лист рядом с увядшим. Но шуты, актеры и даже главный среди них, чьей обязанностью было представлять умершего (без них обычно не обходились похороны), не были допущены сюда, чтобы не будить ужасные воспоминания. За плакальщицами шли жрецы Исиды в своих белоснежных одеждах, босиком, держа в руках пучки колосьев, а следом несли изображения умершего и его афинских предков. За носилками шла, окруженная своими рабынями, единственная родственница покойного, с непокрытой головой, распустив волосы, бледная как мрамор, но задумчивая и тихая. Лишь изредка выходила она из мрачного оцепенения, закрывала лицо руками и рыдала; она не проявляла свою печаль пронзительными причитаниями, отчаянными жестами, как делали люди, горевавшие менее искренне. В тот век, как и во все остальные, истинное горе было глубоким и тихим. Процессия, пройдя улицу, вышла за городские ворота и очутилась у неогороженного кладбища, которое можно видеть и сейчас. Как алтарь, сложенный из неоструганных сосновых досок, меж которыми помещались горючие материалы, высился погребальный костер; а вокруг стояли, поникнув, темные и мрачные кипарисы, которые всегда сажали подле могил. Как только носилки были опущены на этот костер, провожающие стали по обе его стороны. Иона подошла к покойному и несколько минут неподвижно и безмолвно стояла возле него. С лица Апекида уже сошло выражение муки, которое оставила на нем насильственная смерть. Навеки улеглись страхи и сомнения, утихло кипение страстей, исчез благочестивый трепет, надежда и страх перед будущим – от всего этого освободилась грудь юноши, стремившегося к святой жизни. Что же осталось в ужасной безмятежности этого непроницаемого чела и бездыханных губ? Сестра смотрела на него, и все стояли не шевелясь; было что-то ужасное и вместе с тем умиротворяющее в этом молчании. И вдруг резко и внезапно его нарушил громкий, страстный крик – это вырвалось наружу долго сдерживаемое отчаяние. |