Книга Любовь великих. Истории знаменитых пар, страница 137 – Наталья Ярошенко

«С Маяковским страшно было играть в карты, — вспоминал его партнер по играм поэт Николай Асеев. — Дело в том, что он не представлял себе возможности проигрыша как естественного, равного возможности выигрыша, результата игры. Нет, проигрыш он воспринимал как личную обиду, как нечто непоправимое» [91].

Так же бурно и тяжело Маяковский отреагировал на то, что на его юбилейную выставку пришло гораздо меньше людей, чем он рассчитывал. Любые жизненные проблемы избалованный славой поэт стал воспринимать как проигрыш в жизни и вселенскую катастрофу. «Всегдашние разговоры Маяковского о самоубийстве! — вспоминала Лиля. — Это был террор. В 16-м году рано утром меня разбудил телефонный звонок. Глухой, тихий голос Маяковского: “Я стреляюсь. Прощай, Лилик”. Я крикнула: “Подожди меня!” — что-то накинула поверх халата, скатилась с лестницы, умоляла, гнала, била извозчика кулаками в спину. Маяковский открыл мне дверь. В комнате на столе лежал пистолет. Он сказал: “Стрелялся, осечка, второй раз не решился, ждал тебя…” Мысль о самоубийстве была хронической болезнью Маяковского, и, как каждая хроническая болезнь, она обострялась при неблагоприятных условиях».

…14 апреля 1930 года Лили не было в Москве, а пистолет не дал осечку.

Провожали Маяковского сто пятьдесят тысяч человек — для этого перекрыли улицы Арбата, наполнявшиеся, словно после паводка, все новыми людьми. В какой-то момент милиции стало сложно сдерживать поток скорбящих, желающих проститься с поэтом. Писатели Ильф и Петров были на похоронах и позже написали об этом дне в набросках к роману «Великий комбинатор»: «Остап на похоронах Маяковского. Начальник милиции, извиняясь за беспорядок:

— Не имел опыта в похоронах поэтов. Когда другой такой умрет, тогда буду знать, как хоронить.

И одного только не знал начальник милиции, что такой поэт бывает раз в столетье» [56].

В своей предсмертной записке Маяковский упомянул всех своих близких людей, но Лиля и здесь занимала особое место:

В записке упоминалась еще одна женщина — Вероника Полонская. Считается, что она была его последней любовью, но вернее будет сказать — последним увлечением. Масштаб ее личности ни в коей мере не соответствовал Маяковскому, но поэт ухватился за эту девушку, которая была почти на двадцать лет моложе его, как за соломинку в создании своей собственной семьи. Многие жалели милую Веронику: мол, она так нелепо лишилась завидного жениха, — а вот циничная и умная актриса Фаина Раневская видела самую суть отношений девушки и поэта: «Сплетен было так много в то время, потом читала ее воспоминания и просила ее не показываться у меня, хотя бы год — она славная, только славная, как Натали (жена Пушкина), непонимающая, кто рядом… Чем чаще вижусь с Норочкой Полонской, тем больше и больше мне жаль Маяковского» [80].